На город опустилась прозрачная мгла, которую изредка прорывали звуки ночного города. Шум улиц, крики людей и просто привычные для всех обитателей славного города Сандвика трели ночных закоулок остались далеко позади, здесь они слышались только гулким эхом, и то долетали лишь самые громкие. Здесь…
Добавить в моё избранное
9 мин, 38 сек 16678
На Ведьминой горе, где все поверхность покрывали хвойные леса, где не слышна была даже природа, где тишина покрывала каждый уголок, стояла фигура, смотря на луну. Кассандра уже выучила, где находится луна, когда наступает полночь, хоть об этом и каждый раз оповещали большие городские часы, она все равно высматривала положения луны. А вот и пошли удары, девушка не шевелилась. Она знала, что корни ее волосы уже посеребрились, что глаза наливаются голубой краской, а зубы вытягиваются в клыки. Эти преображения проходили безболезненно, может, разве что десна чесались, от непричной боли, хотя, может, стоило бы привыкнуть за пятьсот с лишним лет? Последний удар, и голову подняло оно. Существо из теплого мрамора, в котором будто не было ни капли крови, да и вообще, если бы его рисовал художник он бы не использовал ни одной яркой краски. Кроме ярко-голубого. Да, эти глаза, которые следили за всем, которые видели сквозь множество мышц и костей твое сердце, именно они выделялись на фоне серого облика банши. Девушка мигом запрыгнула на ствол близжайшего дерева, вцепившись в кору дерева уродливыми когтями, и полезла вверх, к самой толстой ветке хвойного. Так оно передвигалось. С ветки на ветки, развивались лохмотья, тянулись босые ступник очередной ветки.
В поисках новой жертвы. Самое страшная участь была, верно, в том, что ты не забываешь себя, ты осознаешь каждый свой шаг, но все равно его делаешь, ибо ты слаб, а слабым нужно выживать. Кассандра Эйзенхардт, если это существо можно было ею назвать, стремительно неслась от ветки к веткам, разрывая ночное прозрачное покрывало, пока не почуяла. Она остановилась и присела на корточки, прислушиваясь. Двое. Любят. Это слышно по их сердцебиению. Силуэт крикливой ведьмой вытянулся вдоль ствола, поджидая. Она уже чувствовала, как все ее нутро наполняется чем-то, что она никогда не могла объяснить. Это не было злостью и не было обидой, завистью или страданием, но что-то, что разъедало изнутри, что должно было найти выход. И оно его находило, ее диафрагма вбриала как можно больше чистого ночного воздуха и все это чувство покидало ее вместе с пронзительным, разрывающим все тело банши, истошным криком. Кесс знала, что сейчас их перепонки содрогаются с бешеным ритмом, а сердце не успевают качать кипящую кровь. Чувство покинуло тело банши, она замолчала, ровно тогда, когда две души ее жертв воспарили в небо. В одном движение ведьма спрыгнула на Землю и приземлилась подле мертвых влюбленных. Они все еще держались за руки, как мило, а у каждого изо рта текла струйка крови, которой они захлебывались, как ведьма захлебывалась своим страданием. Существо склонилось над ними, присев на корточки, и пальцем смахнула каплю крови с уголка губ паренька. Облизало палец. Вкусно. Банши встала, упиваясь своим уловом, но тут вдали она заметила темный силуэт. Он был весь мрачен, с ног до головы, и был лишь маленький белый участок, видимо, лицо. Она чувствовала, что они с силуэтом смотрят друг на друга, не отрываясь. Вдруг силуэт ринулся в сторону крикливой. Ловец. Банши стремглав побежала прочь по шуршащей горной траве, прочь от места преступления. Ее могли нагнать.
Тень следила за ней, она наблюдала, случится ли убийство сегодня. Она рыскала по всему лесу, чтобы доложить хозяину о приближении беду. Она была его глазами и ушами, была его нерушимом сердцем, что могло разорваться на тысячи мелких кусочков, лишь только бы он услышал вдали трели этих неистовых криков. Тень была его помощников, другом, тем, что уберегло его когда-то от расправы набожного священника, что дал ему право укрыться в монастыре… Тень часто рассказывала ему эту историю шепотом, который слышал только он, рассказывала, как младенцу, когда накрывала его полотном мрачных снов, а сверху покрывала его покровом ночи… История его начинается с крика мольбы и утешения. Женщина в черном одеянии просила убежища. Убежища для своего дитя у крыльца древнего монастыря. Молила, плакала, стучала в массивные двери, вырезанные из ствола могучего, как сам Бог, дуба. Ее никто не слышал. Или не хотел слышать? Женщина рыдала, кричала, что их преследуют, что они уже близко. Капли полуночного дождя стекали вместе со слезами по ее щекам, струились ручьями, полноводными реками, а она все еще долбилась в дверь обоими кулаками. Волосы ее, что могли по черноте своей конкурировать с самой ночью, облепили ее лицо. Грянул гром, а в окнах монастыря сверкнула молния. Последний удар в дубовые врата рая. Крик затих. Лишь дождь накрапывал за окном, а у порога послышался плач, трогательный и душещепательный. Детский. Священник не смог устоять перед этим зовом недавно появившейся жизни. Врата отворились. На пороге лежала женщина в черном покрывале, а рядом с ней лежал вопящий сверток. Тени кружились вокруг младенца. Святой старик испугался их, схватил ребенка и занес его в святой храм Божий, но тени последовали за ним, тянувшись к ребенку, касаясь его ручек и ножек, обволакивая его маленькое тельце.
В поисках новой жертвы. Самое страшная участь была, верно, в том, что ты не забываешь себя, ты осознаешь каждый свой шаг, но все равно его делаешь, ибо ты слаб, а слабым нужно выживать. Кассандра Эйзенхардт, если это существо можно было ею назвать, стремительно неслась от ветки к веткам, разрывая ночное прозрачное покрывало, пока не почуяла. Она остановилась и присела на корточки, прислушиваясь. Двое. Любят. Это слышно по их сердцебиению. Силуэт крикливой ведьмой вытянулся вдоль ствола, поджидая. Она уже чувствовала, как все ее нутро наполняется чем-то, что она никогда не могла объяснить. Это не было злостью и не было обидой, завистью или страданием, но что-то, что разъедало изнутри, что должно было найти выход. И оно его находило, ее диафрагма вбриала как можно больше чистого ночного воздуха и все это чувство покидало ее вместе с пронзительным, разрывающим все тело банши, истошным криком. Кесс знала, что сейчас их перепонки содрогаются с бешеным ритмом, а сердце не успевают качать кипящую кровь. Чувство покинуло тело банши, она замолчала, ровно тогда, когда две души ее жертв воспарили в небо. В одном движение ведьма спрыгнула на Землю и приземлилась подле мертвых влюбленных. Они все еще держались за руки, как мило, а у каждого изо рта текла струйка крови, которой они захлебывались, как ведьма захлебывалась своим страданием. Существо склонилось над ними, присев на корточки, и пальцем смахнула каплю крови с уголка губ паренька. Облизало палец. Вкусно. Банши встала, упиваясь своим уловом, но тут вдали она заметила темный силуэт. Он был весь мрачен, с ног до головы, и был лишь маленький белый участок, видимо, лицо. Она чувствовала, что они с силуэтом смотрят друг на друга, не отрываясь. Вдруг силуэт ринулся в сторону крикливой. Ловец. Банши стремглав побежала прочь по шуршащей горной траве, прочь от места преступления. Ее могли нагнать.
Тень следила за ней, она наблюдала, случится ли убийство сегодня. Она рыскала по всему лесу, чтобы доложить хозяину о приближении беду. Она была его глазами и ушами, была его нерушимом сердцем, что могло разорваться на тысячи мелких кусочков, лишь только бы он услышал вдали трели этих неистовых криков. Тень была его помощников, другом, тем, что уберегло его когда-то от расправы набожного священника, что дал ему право укрыться в монастыре… Тень часто рассказывала ему эту историю шепотом, который слышал только он, рассказывала, как младенцу, когда накрывала его полотном мрачных снов, а сверху покрывала его покровом ночи… История его начинается с крика мольбы и утешения. Женщина в черном одеянии просила убежища. Убежища для своего дитя у крыльца древнего монастыря. Молила, плакала, стучала в массивные двери, вырезанные из ствола могучего, как сам Бог, дуба. Ее никто не слышал. Или не хотел слышать? Женщина рыдала, кричала, что их преследуют, что они уже близко. Капли полуночного дождя стекали вместе со слезами по ее щекам, струились ручьями, полноводными реками, а она все еще долбилась в дверь обоими кулаками. Волосы ее, что могли по черноте своей конкурировать с самой ночью, облепили ее лицо. Грянул гром, а в окнах монастыря сверкнула молния. Последний удар в дубовые врата рая. Крик затих. Лишь дождь накрапывал за окном, а у порога послышался плач, трогательный и душещепательный. Детский. Священник не смог устоять перед этим зовом недавно появившейся жизни. Врата отворились. На пороге лежала женщина в черном покрывале, а рядом с ней лежал вопящий сверток. Тени кружились вокруг младенца. Святой старик испугался их, схватил ребенка и занес его в святой храм Божий, но тени последовали за ним, тянувшись к ребенку, касаясь его ручек и ножек, обволакивая его маленькое тельце.
Страница 1 из 3
