Рай — это когда все на халяву. А в аду надо работать.
Добавить в моё избранное
7 мин, 15 сек 12669
Эпиграф, имеющий слабое отношение к рассказу Выжженное белой звездой небо и горячий гудрон; длинная улица, по сторонам которой теснятся низкие дома красного кирпича, крытые шифером. На крышах, почти на каждой, сидят коты и зыркают зелеными и желтыми глазищами — туда-сюда, туда-сюда. Им интересно и иногда кажется, что они разумны, все понимают.
Я ненавижу котов. Они слишком пушистые. Они по-настоящему пушистые, если вы понимаете, что я имею в виду.
На завалинке сидит старик Бонни. На нем клетчатая рубашка и ветхие джинсы. Бонни дергает пальцами козлиную бородку и внимательно читает роман Камю «Чума». Или притворяется, что читает, потому что уже полчаса смотрит на одну и ту же страницу. Я ненавижу Бонни. Он прикидывается интеллектуалом.
Напротив, у лавки, стоит в цветастом халате на голое тело тучный Инка. Он курит длинную сигарету, или притворяется, что курит, потому что этот чертов Инка не умеет курить; он просто изводит хорошие сигареты. Подержит дым во рту и выпустит его.
Я как-то сказал Инке:
— Инка, сволочь, твою мать, зачем ты портишь сигареты?
— Просто так.
— Просто так?
— Да.
— Хм. Хитрец ты, Инка. Ладно, тогда угости меня сигареткой, хитрый Инка!
— Нет.
С тех пор я его ненавижу.
Дальше по улице на самодельной виселице покачивается Сэмми. На нем серый пыльник, брюки защитного цвета и белые тапочки. У Сэмми выпученные глаза, лицо в синих отечных пятнах и сломанная шея. Я ненавижу Сэмми. От него воняет.
А еще Сэмми — чокнутый. Вернее, был когда-то. Несколько дней назад он ударил по лицу Клару, веселую рыжую девчонку Клару, беременную Клару, которая вот-вот должна была родить. Поэтому Сэмми и повесили. Теперь он покачивается под перекладиной и смотрит на мир выцветшими глазами; такое чувство, что Сэмми все-таки жив, что он все видит и слышит.
А вот и сама Клара, рядом с виселицей; ее фотография, пришпиленная к кресту двумя канцелярскими кнопками, трепыхается уголок на ветру. Клара хмурится с фотографии. Перед крестом — могила, земляной холмик, на котором лежат ветки искусственной вербы. Ветки пожертвовал Инка. Он долго искал в своем магазине, что бы такое ненужное пожертвовать, и нашел.
Бонни в день похорон Клары отталкивал всех и самостоятельно копал сухую, изъеденную трещинами землю. Клара была его внучкой.
— Бонни, давай оттащим ее на кладбище и свалим в общую могилу! — сказал я ему.
— Зачем надрываешься?
— Надо, — отвечал Бонни.
— Зачем?
— Надо.
Чертов Бонни, как же я его ненавижу!
Ребеночка, которого родила Клара, кормит смесями тетя Ирина. Ей за сорок, она глухонемая и большегрудая; она кормит почти всех детей, родившихся в городе. Сейчас у тети Ирины на попечении трое: один мальчик и две девочки.
Я стою у запыленного окна и смотрю на улицу. На кровати в углу лежит Вера. Она тяжело дышит и поглаживает выпирающий живот; на ней сорочка из шифона и мягкие белые тапочки. Лицо у Веры бледное, на щеках — болезненный румянец. Я поставил на тумбочку перед кроватью ночник и включил его; и теперь по лицу и телу Веры ползают разноцветные, рубиновые, канареечные, сине-зеленые кругляши. Надеюсь, кругляши успокоят ее. Я люблю Веру.
Вера шепчет сипло, будто отхаркивает слова вместе с воздухом:
— Кир! Кир! Ну Кир же!
— Чего? — спрашиваю я.
— Налей воды. Ради Бога, налей воды!
Я молчу.
— Кир! Кир!
— Что?
— У меня пересохло в горле. Я не могу дышать!
Я не отвечаю. Я гляжу в окно. Над домиком профессора Дюка дым стоит коромыслом. Из открытых форточек сыплются искры. Если бы окно было открыто, я бы услышал, как профессор матерится, перемежая ругательства научными терминами. Примерно так: «*уева плазма!» Инка глядит в ту сторону. Бонни притворяется, что читает, но на самом деле тоже глядит. Сволочной Сэмми, который посмел ударить беременную женщину, не глядит. Он занят: качается из стороны в сторону на ненадежной своей веревке.
— Кир! Ну Кир же!
— Что?
— Кажется, начинается… Кир!
— Что?
— Я говорю, начинается! Схватки! Ох, как же больно! Позови, пожалуйста, Бонни! И тетю Ирину!
— Нет.
Вера поворачивается на бок и смотрит на меня заплаканными глазами. Ее волосы липнут к потному лбу, губы потрескались и дрожат.
— Кир… ты же любишь меня, правда?
— Да.
— Тогда зачем мучаешь?
Двери профессорского дома распахиваются. На пороге стоит сам профессор: он худой и длинный как палка, совершенно лысый. На щеке у него ожог от кислоты, глаза огромные, как у кота во время случки. Дюк держит в руках медицинский чемоданчик. Он размахивает руками и что-то кричит, разевая беззубый свой рот. Мне смешно. Я ненавижу этого недоноска, который считает себя самым умным.
Я ненавижу котов. Они слишком пушистые. Они по-настоящему пушистые, если вы понимаете, что я имею в виду.
На завалинке сидит старик Бонни. На нем клетчатая рубашка и ветхие джинсы. Бонни дергает пальцами козлиную бородку и внимательно читает роман Камю «Чума». Или притворяется, что читает, потому что уже полчаса смотрит на одну и ту же страницу. Я ненавижу Бонни. Он прикидывается интеллектуалом.
Напротив, у лавки, стоит в цветастом халате на голое тело тучный Инка. Он курит длинную сигарету, или притворяется, что курит, потому что этот чертов Инка не умеет курить; он просто изводит хорошие сигареты. Подержит дым во рту и выпустит его.
Я как-то сказал Инке:
— Инка, сволочь, твою мать, зачем ты портишь сигареты?
— Просто так.
— Просто так?
— Да.
— Хм. Хитрец ты, Инка. Ладно, тогда угости меня сигареткой, хитрый Инка!
— Нет.
С тех пор я его ненавижу.
Дальше по улице на самодельной виселице покачивается Сэмми. На нем серый пыльник, брюки защитного цвета и белые тапочки. У Сэмми выпученные глаза, лицо в синих отечных пятнах и сломанная шея. Я ненавижу Сэмми. От него воняет.
А еще Сэмми — чокнутый. Вернее, был когда-то. Несколько дней назад он ударил по лицу Клару, веселую рыжую девчонку Клару, беременную Клару, которая вот-вот должна была родить. Поэтому Сэмми и повесили. Теперь он покачивается под перекладиной и смотрит на мир выцветшими глазами; такое чувство, что Сэмми все-таки жив, что он все видит и слышит.
А вот и сама Клара, рядом с виселицей; ее фотография, пришпиленная к кресту двумя канцелярскими кнопками, трепыхается уголок на ветру. Клара хмурится с фотографии. Перед крестом — могила, земляной холмик, на котором лежат ветки искусственной вербы. Ветки пожертвовал Инка. Он долго искал в своем магазине, что бы такое ненужное пожертвовать, и нашел.
Бонни в день похорон Клары отталкивал всех и самостоятельно копал сухую, изъеденную трещинами землю. Клара была его внучкой.
— Бонни, давай оттащим ее на кладбище и свалим в общую могилу! — сказал я ему.
— Зачем надрываешься?
— Надо, — отвечал Бонни.
— Зачем?
— Надо.
Чертов Бонни, как же я его ненавижу!
Ребеночка, которого родила Клара, кормит смесями тетя Ирина. Ей за сорок, она глухонемая и большегрудая; она кормит почти всех детей, родившихся в городе. Сейчас у тети Ирины на попечении трое: один мальчик и две девочки.
Я стою у запыленного окна и смотрю на улицу. На кровати в углу лежит Вера. Она тяжело дышит и поглаживает выпирающий живот; на ней сорочка из шифона и мягкие белые тапочки. Лицо у Веры бледное, на щеках — болезненный румянец. Я поставил на тумбочку перед кроватью ночник и включил его; и теперь по лицу и телу Веры ползают разноцветные, рубиновые, канареечные, сине-зеленые кругляши. Надеюсь, кругляши успокоят ее. Я люблю Веру.
Вера шепчет сипло, будто отхаркивает слова вместе с воздухом:
— Кир! Кир! Ну Кир же!
— Чего? — спрашиваю я.
— Налей воды. Ради Бога, налей воды!
Я молчу.
— Кир! Кир!
— Что?
— У меня пересохло в горле. Я не могу дышать!
Я не отвечаю. Я гляжу в окно. Над домиком профессора Дюка дым стоит коромыслом. Из открытых форточек сыплются искры. Если бы окно было открыто, я бы услышал, как профессор матерится, перемежая ругательства научными терминами. Примерно так: «*уева плазма!» Инка глядит в ту сторону. Бонни притворяется, что читает, но на самом деле тоже глядит. Сволочной Сэмми, который посмел ударить беременную женщину, не глядит. Он занят: качается из стороны в сторону на ненадежной своей веревке.
— Кир! Ну Кир же!
— Что?
— Кажется, начинается… Кир!
— Что?
— Я говорю, начинается! Схватки! Ох, как же больно! Позови, пожалуйста, Бонни! И тетю Ирину!
— Нет.
Вера поворачивается на бок и смотрит на меня заплаканными глазами. Ее волосы липнут к потному лбу, губы потрескались и дрожат.
— Кир… ты же любишь меня, правда?
— Да.
— Тогда зачем мучаешь?
Двери профессорского дома распахиваются. На пороге стоит сам профессор: он худой и длинный как палка, совершенно лысый. На щеке у него ожог от кислоты, глаза огромные, как у кота во время случки. Дюк держит в руках медицинский чемоданчик. Он размахивает руками и что-то кричит, разевая беззубый свой рот. Мне смешно. Я ненавижу этого недоноска, который считает себя самым умным.
Страница 1 из 3
