Рай — это когда все на халяву. А в аду надо работать.
Добавить в моё избранное
7 мин, 15 сек 12670
Бонни откидывает книжку, встает, судорожно дергая пальцами бородку. Инка исчезает в магазине. Через минуту появляется на пороге с ломиком в руках.
— Я не мучаю, — говорю я.
— Я просто пытаюсь тебя спасти. Я закрыл все окна и все двери и теперь никто не убьет тебя, никто не коснется тебя, никакой вирус с этой выжженной планеты не проникнет в тебя. Ты родишь ребеночка, и мы будем жить все вместе, втроем, в этой маленькой комнатке.
— Кир! Ну Кир же!
— Что?
— Дай мне воды, пожалуйста!
— Нет.
Они все бегут в наш дом: Инка, Дюк и седой Бонни. Они громко топают по хлипкой лестнице, раскачивают перила и кричат, отчего с потолка мне на голову сыпется штукатурка. Но я готов. Я, черт возьми, всегда готов бороться с людьми, которых ненавижу. Я готов бороться с ними словами и делом. А еще — при помощи винтовки с гладким и длинным, как вечерние тени, стволом.
Они колотят в дверь. Дюк кричит:
— Сто семнадцатая перегонка прошла успешно, Кир! Я синтезировал антивирус! Столько лет прошло, но у меня, наконец, получилось! Получилось! Открывай!
Он совсем не думает о том, что Вера умирает. Он радуется, что удалось синтезировать лекарство. Вот подонок!
Я направляю дуло винтовки на дверь и произношу четко и размеренно:
— Мама — это сказочный персонаж. Вроде тролля или Опасного Черного Кота. То, что вы собираетесь сделать, это грех. Вы собираетесь создать чудовище, вызвать к жизни демона! Если бы отец Якоб был жив, он бы сказал вам! Он бы процитировал Святое Писание, и вы бы поняли, что это Божий промысел! Что наш город — Город Без Матерей, потому что на то Божья воля.
— Кир, ты же не знаешь, — вмешивается Бонни, — когда-то было не так. Когда-то женщины, родив ребенка, не умирали. Они жили и растили детей. Так было!
Тогда я говорю:
— Я не верю, что вы изобрели лекарство. Я не верю, что просто так, с неба, может свалиться спасение. Чтобы спастись, надо работать, вкалывать в поте лица. Стараться! А вы пришли и говорите: открой, мы спасем Веру. Но сколько веры должно быть во мне, чтобы я открыл?
— Кир, не сходи с ума! — орет толстяк Инка.
— Немедленно открой!
— Нет! Если я открою дверь, в комнату проникнет вирус!
— Вирусу дверь не помеха!
— Не верю.
— Это не только твой ребенок! Это ребенок общины! Это не только твоя женщина, это женщина общины! Если она умрет, тебя повесят, Кир! Потому что есть шанс спасти ее, а ты не хочешь им воспользоваться!
— Сколько мне еще нужно выдумать причин, чтобы вы поняли, что я просто боюсь?! — кричу я, захлебываясь собственным страхом.
— Да, я боюсь, но выстрелю в любого, кто попытается взломать дверь! Ни у кого в нашем городе не было матери! Что произойдет, если она появится? Дети будут расти сосунками, слабыми и привыкшими к материнской любви! И эта планета убьет их! Нет, пусть уж тетя Ирина остается единственной матерью. Она не любит детей. Она хорошая мать, единственная мать.
— Ломай дверь, Инка.
Захрустело дерево, качнулась мне навстречу обитая коричневым дерматином дверь.
Я выстрелил. Я стрелял очень долго, заворожено наблюдая как в дверях появляются дыры с лохматыми краями, слушая, как кричат снаружи Бонни, Инка и Дюк.
У них даже имена не русские.
Ненавижу.
Бледная в четверть неба луна освещает длинную-длинную улицу и кошек на крышах, которые выбирают место повыше и принимаются мяукать на луну. Они мяукают хрипло и протяжно, и иногда кажется, что кошки воют.
Вера спрашивает слабым голосом, кутая ребеночка в простынку, от которой пахнет хлоркой:
— А почему у кошек не умирают матери? Как им удается размножаться?
— Так ведь у нас разные организмы! — весело отвечает профессор Дюк, возвращая пустой шприц в чемоданчик.
— Совершенно разные!
— Откуда ты знаешь? — спрашивает Бонни.
— Ты даже профессор ненастоящий. Все настоящие профессора давно умерли.
— А я жив, — смеется профессор Дюк.
— Жив!
Бонни пожимает плечами. Он сидит перед окном на табурете, а глухонемая тетя Ирина перевязывает его руку грязной тряпкой. На тряпке выступают темные пятна, в воздухе пахнет спиртом и жженным деревом.
— И, все-таки, это странная планета, — говорит Бонни.
— Посмотрите, какая огромная луна! Я читал в книгах: здесь должны быть сильнейшие приливы и отливы.
— Здесь нет морей, Бонни, — говорит Дюк.
— Я читал, — шепчет старик.
— Земля — прекрасная планета.
— Зачем нам Земля, Бонни? Мы привыкли жить здесь.
Я их прекрасно слышу и вижу, хотя нахожусь не в квартире. Я нахожусь на улице, подвешенный к столбу вместо чокнутого Сэмми. На мне серая, пропитанная потом майка, шорты из синтетика и белые Верочкины тапочки. У меня сломана шея, и я, кажется, мертв.
— Я не мучаю, — говорю я.
— Я просто пытаюсь тебя спасти. Я закрыл все окна и все двери и теперь никто не убьет тебя, никто не коснется тебя, никакой вирус с этой выжженной планеты не проникнет в тебя. Ты родишь ребеночка, и мы будем жить все вместе, втроем, в этой маленькой комнатке.
— Кир! Ну Кир же!
— Что?
— Дай мне воды, пожалуйста!
— Нет.
Они все бегут в наш дом: Инка, Дюк и седой Бонни. Они громко топают по хлипкой лестнице, раскачивают перила и кричат, отчего с потолка мне на голову сыпется штукатурка. Но я готов. Я, черт возьми, всегда готов бороться с людьми, которых ненавижу. Я готов бороться с ними словами и делом. А еще — при помощи винтовки с гладким и длинным, как вечерние тени, стволом.
Они колотят в дверь. Дюк кричит:
— Сто семнадцатая перегонка прошла успешно, Кир! Я синтезировал антивирус! Столько лет прошло, но у меня, наконец, получилось! Получилось! Открывай!
Он совсем не думает о том, что Вера умирает. Он радуется, что удалось синтезировать лекарство. Вот подонок!
Я направляю дуло винтовки на дверь и произношу четко и размеренно:
— Мама — это сказочный персонаж. Вроде тролля или Опасного Черного Кота. То, что вы собираетесь сделать, это грех. Вы собираетесь создать чудовище, вызвать к жизни демона! Если бы отец Якоб был жив, он бы сказал вам! Он бы процитировал Святое Писание, и вы бы поняли, что это Божий промысел! Что наш город — Город Без Матерей, потому что на то Божья воля.
— Кир, ты же не знаешь, — вмешивается Бонни, — когда-то было не так. Когда-то женщины, родив ребенка, не умирали. Они жили и растили детей. Так было!
Тогда я говорю:
— Я не верю, что вы изобрели лекарство. Я не верю, что просто так, с неба, может свалиться спасение. Чтобы спастись, надо работать, вкалывать в поте лица. Стараться! А вы пришли и говорите: открой, мы спасем Веру. Но сколько веры должно быть во мне, чтобы я открыл?
— Кир, не сходи с ума! — орет толстяк Инка.
— Немедленно открой!
— Нет! Если я открою дверь, в комнату проникнет вирус!
— Вирусу дверь не помеха!
— Не верю.
— Это не только твой ребенок! Это ребенок общины! Это не только твоя женщина, это женщина общины! Если она умрет, тебя повесят, Кир! Потому что есть шанс спасти ее, а ты не хочешь им воспользоваться!
— Сколько мне еще нужно выдумать причин, чтобы вы поняли, что я просто боюсь?! — кричу я, захлебываясь собственным страхом.
— Да, я боюсь, но выстрелю в любого, кто попытается взломать дверь! Ни у кого в нашем городе не было матери! Что произойдет, если она появится? Дети будут расти сосунками, слабыми и привыкшими к материнской любви! И эта планета убьет их! Нет, пусть уж тетя Ирина остается единственной матерью. Она не любит детей. Она хорошая мать, единственная мать.
— Ломай дверь, Инка.
Захрустело дерево, качнулась мне навстречу обитая коричневым дерматином дверь.
Я выстрелил. Я стрелял очень долго, заворожено наблюдая как в дверях появляются дыры с лохматыми краями, слушая, как кричат снаружи Бонни, Инка и Дюк.
У них даже имена не русские.
Ненавижу.
Бледная в четверть неба луна освещает длинную-длинную улицу и кошек на крышах, которые выбирают место повыше и принимаются мяукать на луну. Они мяукают хрипло и протяжно, и иногда кажется, что кошки воют.
Вера спрашивает слабым голосом, кутая ребеночка в простынку, от которой пахнет хлоркой:
— А почему у кошек не умирают матери? Как им удается размножаться?
— Так ведь у нас разные организмы! — весело отвечает профессор Дюк, возвращая пустой шприц в чемоданчик.
— Совершенно разные!
— Откуда ты знаешь? — спрашивает Бонни.
— Ты даже профессор ненастоящий. Все настоящие профессора давно умерли.
— А я жив, — смеется профессор Дюк.
— Жив!
Бонни пожимает плечами. Он сидит перед окном на табурете, а глухонемая тетя Ирина перевязывает его руку грязной тряпкой. На тряпке выступают темные пятна, в воздухе пахнет спиртом и жженным деревом.
— И, все-таки, это странная планета, — говорит Бонни.
— Посмотрите, какая огромная луна! Я читал в книгах: здесь должны быть сильнейшие приливы и отливы.
— Здесь нет морей, Бонни, — говорит Дюк.
— Я читал, — шепчет старик.
— Земля — прекрасная планета.
— Зачем нам Земля, Бонни? Мы привыкли жить здесь.
Я их прекрасно слышу и вижу, хотя нахожусь не в квартире. Я нахожусь на улице, подвешенный к столбу вместо чокнутого Сэмми. На мне серая, пропитанная потом майка, шорты из синтетика и белые Верочкины тапочки. У меня сломана шея, и я, кажется, мертв.
Страница 2 из 3
