Старый Джек жил на приличном расстоянии от города. Место, где стояла его хижина, нельзя было назвать лесом. Да оно и не было им в полном смысле слова — так. Небольшое скопление деревьев где-то 500 метров в диаметре. Зато этот небольшой круг являл собой настоящую чащу, в глубине которой, а именно в самом ее центре, и обитал новый знакомый Сашки и Вовки.
Добавить в моё избранное
8 мин, 45 сек 20031
Каждый вечер они преодолевали километровое расстояние от города, после чего пробирались еще около двухсотпятидесяти метров через прочное сплетение ветвей, царапая в кровь свое тело и сдирая начавшие заживать болячки от прошлой экспедиции к Джеку, — скважине, из которой мощной струей наружу вырывался нескончаемый поток ужасов.
Хотя нет, нескончаемым он казался поначалу, когда обведенных в кружок крестиков на столе Джека не стало больше тех, что еще не обвела красным фломастером его дрожащая рука, тех, которые еще не успел поведать молодым слушателям его дребезжащий голос.
И вот, казавшийся таким далеким, настал вечер последнего прослушивания. Ибо Старый Джек (так звучало прозвище, данное старику ребятами по аналогии со всем известным Джеком-Потрошителем) должен был рассказать о последних двух убийствах, совершенных им в течение жизни, не считая тридцати четырех уже рассказанных. Затем последует ритуал «округовывания» (выражение самого Джека) крестов. И все! Каюк — скучные дни в тихом-маленьком-провинциальном-городке.
Если Сашку такая перспектива пугала, то Вовка сразу после первого посещения Джека подумывал больше не наносить ему визитов никогда («Противно мне слушать бредни старого дурака!»), но удерживал его от этого поступка несомненный авторитет Сашки («О, да ты у нас еще и трус, Вовик!»), который был старше него, одинадцатилетнего, на целых два года. Смущало, правда, то, что Сашка не просто хотел выслушать пару историй Джека, а делал это с каким-то фанатичным рвением. Как-то раз Вовка видел по телевизору, как мусульмане совершают паломничество к своим святыням. В случае с Сашкой все было до безобразия похоже — тот же безумный взгляд, те же нервные, излишне торопливые движения, — только святыней был старик. А там, черт его знает, может и его истории.
Наконец они вышли к хижине Джека. Только сейчас Вовка заметил, что деревья отступают от дома на несколько метров и по какой-то странной причине не хотят подступать ближе. Может быть, старый пердун ходит, пока нас нет, вокруг дома и выкапывает свежие ростки? А что ему еще делать, ведь из этой чащи и тропинки-то никакой нет?
Сашке было не до размышлений, он уже взобрался на крыльцо и барабанил ногами в дверь, которую на первый взгляд можно было запросто снести неудачно чихнув, но она в очередной раз продемонстрировала обманчивость такого мнения о себе и стоически сносила столь бесцеремонное отношение, хотя ее повизгивания и поскрипывания говорили о том, что это стоит ей немалых усилий.
Когда Вовка подоспел к месту сражения и намеревался поддержать друга в нелегкой борьбе, бастион уже пал — на пороге со своей неизменной вымученной улыбкой-ухмылкой стоял Старый Джек. Добрый скрюченный старина Джек собственной персоной!
Далее все происходило, как обычно: они входили в провонявшее мочой жилище, Джек усаживал их на шаткие табуретки возле стола, так, чтобы взгляд постоянно падал на крестики. Было в этом созерцании нечто мистическое. Ребята никак не могли отвыкнуть от мысли о том, что они находятся на кладбище. И пришли они не просто так, постоять, посмотреть, а за тем, чтобы насладиться эксгумацией историй.
Джек, покряхтывая, уселся на стул, который находился по другую сторону стола и, прижав большой палец к предпоследнему крестику, начал (как-то чересчур торжественно) рассказывать:
— Мне было 50, когда я совершил это убийство… И снова понеслись картинки. Сначала все происходило так, будто они просматривают фотографии, но по мере того, как рассказ подходил к концу, фотографии превращались в кадры и крутились все быстрей и быстрей. В конце все это смотрелось как кино. Что и говорить, Джек был великолепным рассказчиком.
Вот воображение ребят выдало финальную картинку-фотографию убийцы, мелкими кусочками шинкующего свою жертву. Кровь повсюду: на стенах, на полу, даже на потолке, и, конечно, на его мерзкой роже, где застыло само безумство.
Произнеся свое «кхе-кхе, конец», Джек замолчал. Рты у Сашки с Вовкой, открытые от переизбытка впечатлений, потихоньку закрылись. Однако, закрытыми быть долго им было не суждено, так как старик сказал вдруг — как бы невзначай — такую вещь, от которой они вновь распахнулись.
— Слушайте, ребятки, все, что я вот сейчас рассказал, вранье. Ну, конечно, если вы не хотите называть это таким грубым словом, тогда вымысел. И эта история, и много других, которые я вам рассказывал, родились вот здесь, — Джек постучал пальцем по своему виску.
— Правдивая только первая. Вы помните?
Еще бы, разумеется, они помнили! Какая глупость спросить у ребенка о том, не забыл ли он чего-нибудь. Просто глупость всем глупостям! Дети помнят все: помнят, как мать поет им колыбельную; помнят (особенно ярко), как взрослые ребята из соседнего двора раскручивают кошку за хвост и с визгом «первый пошел» запускают ее в небо. Они помнят все, всех, всегда!
Хотя нет, нескончаемым он казался поначалу, когда обведенных в кружок крестиков на столе Джека не стало больше тех, что еще не обвела красным фломастером его дрожащая рука, тех, которые еще не успел поведать молодым слушателям его дребезжащий голос.
И вот, казавшийся таким далеким, настал вечер последнего прослушивания. Ибо Старый Джек (так звучало прозвище, данное старику ребятами по аналогии со всем известным Джеком-Потрошителем) должен был рассказать о последних двух убийствах, совершенных им в течение жизни, не считая тридцати четырех уже рассказанных. Затем последует ритуал «округовывания» (выражение самого Джека) крестов. И все! Каюк — скучные дни в тихом-маленьком-провинциальном-городке.
Если Сашку такая перспектива пугала, то Вовка сразу после первого посещения Джека подумывал больше не наносить ему визитов никогда («Противно мне слушать бредни старого дурака!»), но удерживал его от этого поступка несомненный авторитет Сашки («О, да ты у нас еще и трус, Вовик!»), который был старше него, одинадцатилетнего, на целых два года. Смущало, правда, то, что Сашка не просто хотел выслушать пару историй Джека, а делал это с каким-то фанатичным рвением. Как-то раз Вовка видел по телевизору, как мусульмане совершают паломничество к своим святыням. В случае с Сашкой все было до безобразия похоже — тот же безумный взгляд, те же нервные, излишне торопливые движения, — только святыней был старик. А там, черт его знает, может и его истории.
Наконец они вышли к хижине Джека. Только сейчас Вовка заметил, что деревья отступают от дома на несколько метров и по какой-то странной причине не хотят подступать ближе. Может быть, старый пердун ходит, пока нас нет, вокруг дома и выкапывает свежие ростки? А что ему еще делать, ведь из этой чащи и тропинки-то никакой нет?
Сашке было не до размышлений, он уже взобрался на крыльцо и барабанил ногами в дверь, которую на первый взгляд можно было запросто снести неудачно чихнув, но она в очередной раз продемонстрировала обманчивость такого мнения о себе и стоически сносила столь бесцеремонное отношение, хотя ее повизгивания и поскрипывания говорили о том, что это стоит ей немалых усилий.
Когда Вовка подоспел к месту сражения и намеревался поддержать друга в нелегкой борьбе, бастион уже пал — на пороге со своей неизменной вымученной улыбкой-ухмылкой стоял Старый Джек. Добрый скрюченный старина Джек собственной персоной!
Далее все происходило, как обычно: они входили в провонявшее мочой жилище, Джек усаживал их на шаткие табуретки возле стола, так, чтобы взгляд постоянно падал на крестики. Было в этом созерцании нечто мистическое. Ребята никак не могли отвыкнуть от мысли о том, что они находятся на кладбище. И пришли они не просто так, постоять, посмотреть, а за тем, чтобы насладиться эксгумацией историй.
Джек, покряхтывая, уселся на стул, который находился по другую сторону стола и, прижав большой палец к предпоследнему крестику, начал (как-то чересчур торжественно) рассказывать:
— Мне было 50, когда я совершил это убийство… И снова понеслись картинки. Сначала все происходило так, будто они просматривают фотографии, но по мере того, как рассказ подходил к концу, фотографии превращались в кадры и крутились все быстрей и быстрей. В конце все это смотрелось как кино. Что и говорить, Джек был великолепным рассказчиком.
Вот воображение ребят выдало финальную картинку-фотографию убийцы, мелкими кусочками шинкующего свою жертву. Кровь повсюду: на стенах, на полу, даже на потолке, и, конечно, на его мерзкой роже, где застыло само безумство.
Произнеся свое «кхе-кхе, конец», Джек замолчал. Рты у Сашки с Вовкой, открытые от переизбытка впечатлений, потихоньку закрылись. Однако, закрытыми быть долго им было не суждено, так как старик сказал вдруг — как бы невзначай — такую вещь, от которой они вновь распахнулись.
— Слушайте, ребятки, все, что я вот сейчас рассказал, вранье. Ну, конечно, если вы не хотите называть это таким грубым словом, тогда вымысел. И эта история, и много других, которые я вам рассказывал, родились вот здесь, — Джек постучал пальцем по своему виску.
— Правдивая только первая. Вы помните?
Еще бы, разумеется, они помнили! Какая глупость спросить у ребенка о том, не забыл ли он чего-нибудь. Просто глупость всем глупостям! Дети помнят все: помнят, как мать поет им колыбельную; помнят (особенно ярко), как взрослые ребята из соседнего двора раскручивают кошку за хвост и с визгом «первый пошел» запускают ее в небо. Они помнят все, всех, всегда!
Страница 1 из 3
