Садовник

Дома меня уже ждали, как всегда. Больных сегодня немного, человек десять. Нет, не так — больных семеро, двое сопровождающих, а десятый… Я с трудом скрыл ухмылку. Десятый пришел меня разоблачать. Журналист, наверное. Что ж, пусть попытается. Не он первый, не он последний.

Посидели минут десять, помолчали. Ну, за дело.

Женщина с почечной коликой. Проще не придумаешь! Правая рука входит в тело, на ощупь нашаривает камень. Журналист ерзает, вытягивает шею. Борюсь с искушением бросить камень прямо ему в лоб. Нет, ну нельзя так, несолидно, и настрой всем испорчу. Камень летит в миску, левая рука привычно заглаживает кожу, уничтожая все признаки моего вмешательства Следующий. Старик с катарактой. Журналист прямо приплясывает на месте.

— Сеньор, — окликаю я его, — может, вы поближе подойдете?

Хм… Я думал, что он смутится. Как же! С готовностью встал, подошел, пристроился где-то позади меня. Надо отдать ему должное — встал так, чтобы свет мне не загораживать и вообще не мешать.

— И не рассказывайте мне, что у Вас болит сердце, — бросил я ему через плечо.

— Ничего у Вас не болит. Бронхит небольшой есть, это правда… Курить надо меньше. А сердце в порядке.

Вот теперь он, кажется, чуточку смутился.

Третий. Ребенок с переломом плеча. Сложный такой перелом, повозился я с осколками, ну вроде ровно сложил… Четвертый — паренек с болями в животе. Это как раз он с сопровождающими. Двое мужчин помогают ему залезть на стол, распахивают на нем рубашку. Всматриваюсь повнимательнее. Аппендицит… Гнойный… С перитонитом… Ооой, идиоты! Чего они ждали, спрашивается? Парень болен с утра, если не с ночи, а сейчас уже почти вечер. Его давно надо было ко мне или в больницу. Лицо серое, глаза запавшие… Они б его через пару дней после похорон принесли!

Впрочем, вслух я не произношу ни слова. Зачем? Я и так знаю, что они бы ответили — «Да, сеньор… Живот у него с утра болит… Только ведь в больницу ужас как дорого, а Вы с утра не принимаете»… И что толку сто раз объяснять, что на такие случаи я могу и отлучиться с работы? Да к тому же люди здесь простые, шуток не понимают. Если я все это так и выскажу — пожалуй, и впрямь начнут таскать мне свежих покойников. А я покойных поднимать не собираюсь. Потому как неправильно это, противоестественно.

Наклоняюсь над парнем, привычно разминая пальцы. За моей спиной беззвучно ахает журналист. Ишь ты, значит, понимает.

— Господи, — шипит журналист почти неслышно, — он же помирает!

— Ага, — так же тихо соглашаюсь я.

— Вы что, не понимаете, сеньор, — продолжает шипеть он, — его же в больницу надо!

— Поздно, — моя рука уже в животе у несчастного мальчишки, так что я вижу о чем говорю. Журналист издает какой-то булькающий звук и замолкает на минуту — видимо, обдумывает мои слова. Потом снова начинает:

— Но это все-таки шанс! Это же аморально! Ваши фокусы… Таак… Вот, кажется, и оно… Сейчас меня не стоит отвлекать.

— Заткнись!

Как ни странно, затыкается.

Так, аппендикс удален… Правда, сейчас это даже не полдела. Все воспалено, всюду гной… Вот интересно, журналист по-честному попросит у меня этот аппендикс на исследование или втихаря возьмет из миски? Так… Ну, кажется, и все. Паренек лежит — белее мела. Тяжело ему пришлось. Тут как не старайся, а совсем без боли не получится. Стонет, облизывает сухие губы. Да я и сам, кажется, немногим лучше его выгляжу. Рубашка промокла от пота, хоть выжимай.

Пихаю журналиста локтем в бок.

— Слушайте, у Вас выпить не найдется?

— Да, сеньор, — он с готовностью хватается за фляжку.

— Кому, сеньор?

Ишь ты как заговорил… Значит, и впрямь кое-что понимает. Очень хочется ответить «Обоим». Заставляю себя вспомнить, что у меня еще трое больных.

— Ему.

Парень делает глоток, кашляет, розовеет. Родственники помогают ему слезть со стола.

Продолжаю работать. Миома матки… Фурункулез… Язва желудка… Наконец прием закончен. Посетители разошлись, только журналист задерживается. Я доволен собой и потому благодушен. Не дожидаясь просьбы, протягиваю ему миску с окровавленными ошметками.

— Можете взять на анализ, сеньор. Это не фокусы.

— Да уж точно не фокусы, я видел… Однако предложением он воспользовался, и даже баночка у него с собой нашлась. Сноровисто перекладывает все.

Помолчали немного.

— Сколько Вам лет, сеньор? — неожиданно спрашивает журналист.

— Люди говорят, что Вы уже лет пятьдесят здесь живете. Так сколько Вам? Шестьдесят пять? Семьдесят? Вы вдвое старше меня, а выглядите мне ровесником!

Вот тут он прав, о возрасте своем я и забыл. Отвечаю неопределенно:

— Ну да, я старше Вас… — Как Вы это делаете, сеньор?

Теперь мне становится скучно — вот все прямо об одном и том же спрашивают! А что я могу ответить? Отвечаю чистую правду.