Сова

Зато молодые люди — в них искра жизни (тот самый огонёк, который один языческий бог раздарил своим детям, людям, то бишь) ещё теплится, а у некоторых даже полыхает (как там у Есенина: «Коль гореть, так уж гореть, сгорая»), та самая незамутнённая искренность, которой вечно не хватает, так называемым, взрослым и умудрённым опытом (да и ладно бы личным). Среди молодёжи я и себя чувствую моложе, будто возвращаюсь в свою бесшабашную не обременённую материальными излишествами (тому, кто ничего не имеет, общеизвестно, и терять нечего) юность. Со щемящим чувством свободы и предвкушением длинной (как зажжённый бикфордов шнур) линии жизни.

Всматриваюсь в проплывающие мимо лица в отблесках неоновых огней. Группа студентов или старших школьников идут, балбесничают — нет, не подходят — слишком уж их много. Две гламурные девушки-подружки, вышедшие прогуляться, а заодно и подцепить кого-нибудь, дабы скоротать вечер в приятной компании, и, как вариант, желательно за чужой счёт. Не то — на кой мне две бабы. Так. Три нереально крутых пацана (ребятки, мачо и чмо — разные вещи, не путайте, пожалуйста) — тоже не моё. Симпатичный молодой (надо заметить, весьма молодой, по сравнению со мной, во всяком случае) человек. Один, торопится куда-то (на свидание не иначе как). Вот оно! То, что надо. Пристраиваюсь «в хвост». Блондин, светлые глаза, аккуратно одет, рост, да чёрт с ним с ростом, гладко выбрит (чего там особо брить, хотя если не брить — жиденькая щетинка — зрелище на любителя), запах модного парфюма шлейфом (точно на рандеву собрался — только оперился, а туда же, хотя кто их знает, когда они сейчас оперяются). О, этот будоражащий моё, и без того воспалённое, воображение аромат — прямиком в сердце — стараюсь вобрать его весь, дышу часто-часто, раздувая ноздри будто кузнечные меха. Ага, вот и девица, ничего такая: маленького росточка, с коротенькой растрёпанной стрижечкой, волосы выкрашены во что-то невообразимо яркое (фу, как пошло!), в чертах лица явственно заметно что-то пугливо-птичье. Пахнет, чем же она пахнет? Как будто ничем, а нет, если долго искать, обнаруживается нотка мимозы (цветочная туалетная вода — какая прелесть… О чём они там говорят? Не могу разобрать. Они вообще знакомы ранее или нет (последнее мне кажется наиболее вероятным!!! Заходят в одну из многочисленных уличных кафешек. Чего-то там заказывают у немедленно подскочившей официантки с приклеенной улыбкой. Хмурой тенью примащиваюсь в дальнем углу (официантки обходят меня стороной — правильно делают), внимательно слежу за своими подопечными через дымный занавес (накурено-то, хоть топор вешай). Миленькие вы мои! Ах, беспечность молодости! Впиваюсь длинными острыми ногтями в ладони. Спокойно, скоро они уже нажрутся, наговорятся (битый час тут торчим) и пойдут. И точно: расплачиваются, уходят. Да что вы толкаетесь, женщина (тупая корова на ногу наступила)!

Наконец-то! Стылый октябрьский воздух (после прокуренной духоты тошниловки) живительной влагой проникает в мои бедные лёгкие. Осматриваюсь с замиранием сердца. Да вот они (нельзя же так пугать!) спешат танцующей походкой в сторону каких-то подозрительных строений. В обнимку. Не плохо. Молодцы. Иду следом быстрым шагом, периодически сбиваясь на бег. Не отстать, не потерять (слишком приближаться, впрочем, тоже не стоит). Толпа ряженных, проклятье!

Фух. Так, куда юркнули мои юные влюблённые? Видимо сюда. Обнадёживающие местечко — ныряю в разверзшуюся пасть полуобвалившейся арки. С минуту глаза привыкают к сумраку подворотни. Успокаиваю сбившееся дыхание, со свистом рвущееся вон.

Парнишка тискает полураздетую (уже — быстренько они) девку, прижав оную к забору (и не холодно им… Постойте, кто кого тискает ещё. Вдруг, словно плач оборванной струны, повисает в ночи резкий незнакомый звук. Тусклый свет, из внезапно загорающегося окна, освещает голую, слишком уж женскую (не вяжется у меня такая с образом девочки-подростка), грудь. И перья. Много перьев. Бурые в чёрных пятнышках, местами грязные и свалявшиеся, на сильном теле крупной ночной птицы. Ох, господи, какое зловоние, они, что на помойке трахаться надумали!? Или чем они там занимаются… Крепкие кривые когти (размером с палец немаленького мужика) скребут по кирпичной кладке забора, переходящего в стену столетнего несколькоэтажного дома, разрывают одежду на осоловелом пареньке. Демонически красивый и по-птичьи хищный девичий профиль склоняется к его лицу. Неестественно длинный гибкий язык высовывается из приоткрытого рта, скользит по разорванному (показалось) горлу, по щеке, подбирается к затуманенным глазам. Она лижет его глаза? Да нет, не лижет (ё-моё, меня сейчас стошнит). Крик задавленной мышью умирает у меня в глотке, так и не родившись. Полуженщина-полуптица шарит невидящим взглядом в потёмках, принюхивается и продолжает свою кровавую трапезу. Что-то всё-таки её спугнуло: снова настороженно оглядывается, поводя трясущейся от возбуждения головой из стороны в сторону. Едва слышно хлопают крылья. Большой филин ныряет в ночное небо.