Он крепко держал за руку своего любимого пери, ему хотелось бы любоваться им, даже когда они шли по дороге, ведь Альгюль был всегда прекрасен, несмотря на черную накидку, закрывающую его тело с макушки до пяток. Однако когда они пребывали в мире людей, Азраф был обязан следить за людьми, ведь мир человека был опасен для столь чистого существа как пери.
Добавить в моё избранное
10 мин, 30 сек 18064
Альгюль вздохнул, отворачивая глаза от кровавого зрелища:
— Не марай руки, Азраф. Не отвечай на их оскорбления, пусть их слова останутся с ними. Дорогой мой, если ты хочешь бороться со злом, сколько людей тебе придется уничтожить? И мир полон таких, но судьба воздаст им свое, в свое время.
Хотел бы Азраф ответить «Если надо — сделаю», ведь он не мог стоять в стороне, когда кто-то будет оскорблять честь его любимого, а тем более не позволит, чтобы кто-то посмел покушаться на того, кто дороже ему жизни, но он также не смел спорить с ним, ведь уважал его мнение и был готов сделать все, что бы тот ни спросил.
— Любимый, единственный раз в жизни я удержу свою мстительную природу и воинственность, чтобы она уступила место состраданию.
— Азраф положил чистую руку на плечо пери, так как на другой были брызги крови.
— Но пусть только эти двое извинятся, э-э, вернее уже этот один, и тогда всё в порядке.
— Ни за что! Убийца! Безумец! — твердил бледный купец, и удивительно, откуда он находил силы, потеряв столько крови.
— Ты за всё заплатишь! Я еще доберусь до тебя и пожалеешь!
— Милый мой, — Вздохнул Азраф, погладив голову пери, пальцы его пробежались по алым прядям, утопая в шелковистых волнах — ты видишь, они не ценят твое сострадание. Но будь всё по-твоему, я пощажу их, но лишу их того, что позволяет им делать этот мир худшим местом.
— Он усмехнулся, снова взмахнул саблей, и быстро отрезал купцу язык.
Раньше такие люди не получили бы от Азрафа пощады. Но воля возлюбленного — есть закон. Закончив с этим, Азраф взял пери за руку и поспешно покинул это место. Ему невыносимо было ощущать запах крови тех, кто вызывал в нем лишь отвращение.
После такого дела подобало бы обратиться в суд к местному сатрапу, и «оправдать» этих преступников, чтобы их не казнили за оскорбление царской особы. Но Азраф решил оставить это. Пусть не знают.
Для него было тяжело не убивать таких негодяев, но просьба Альгюля о сострадании удерживала его. Он прекрасно знал, что такие низкие люди ничем кроме как грехом не занимались. Зоркие глаза Азрафа уже могли заприметить рабов в клетках, и лавку той спутницы купца, начиненную отравой из зелий, грязного вина и дурманящих напитков. Даже то, как они оскорбляли ни в чем не повинных незнакомцев и угрожали им, уже говорило об их бесчестии. За них никто не заступится кроме таких же нечестивых родственников.
Несмотря на это Пери было страшно видеть насилие. Однако Альгюль не мог осуждать Азрафа в чрезмерной жестокости, так как не решался вмешиваться в законы пустыни и воинский кодекс, которому Азраф следовал. Пери лишь было отчасти больно видеть любимого в гневе, пусть даже это был праведный гнев, но он выводил из равновесия. Да и видеть всё это кровавое зрелище было неприятно.
Решив, что Азраф достаточно наказал этих глупцов, Альгюль просто не позволил ему лишить их жизни, так как верил, что у каждого должен быть шанс одуматься и раскаяться, если же не примут они его, что-ж, справедливый закон возмездия сам решит. Поразительным образом Пери было жаль этих заблудших людей.
Азрафу трудно было понять это. С юности воспитанный закалывать негодяев без сомнений, он рос как охотник на монстров и разбойников, он обязал себя карать преступников и нарушителей покоя. Опасный, но справедливый — таков был нрав могучего воина, обученного в суровых условиях кочевой жизни среди дикой природы, пустынь, гор, лесов. Азраф не щадил тех, кто не щадил его.
Несмотря на это он не мог причинить боль тем, кто не желал ему зла, настолько честен он был, что даже те, кто ненамеренно причиняли ему боль — он прощал их, точно как простил измены и бессердечие своих бывших возлюбленных, не позволяя себе даже поднять на них руку.
Встреча с Аловолосым Пери изменила его жизнь, и доброта Альгюля смягчала твердость его характера. Настолько бесконечной добротой обладал пери, что не слушал он дурных слов, ни взглядов. Его чистая душа оставалась непостижимой.
— Не марай руки, Азраф. Не отвечай на их оскорбления, пусть их слова останутся с ними. Дорогой мой, если ты хочешь бороться со злом, сколько людей тебе придется уничтожить? И мир полон таких, но судьба воздаст им свое, в свое время.
Хотел бы Азраф ответить «Если надо — сделаю», ведь он не мог стоять в стороне, когда кто-то будет оскорблять честь его любимого, а тем более не позволит, чтобы кто-то посмел покушаться на того, кто дороже ему жизни, но он также не смел спорить с ним, ведь уважал его мнение и был готов сделать все, что бы тот ни спросил.
— Любимый, единственный раз в жизни я удержу свою мстительную природу и воинственность, чтобы она уступила место состраданию.
— Азраф положил чистую руку на плечо пери, так как на другой были брызги крови.
— Но пусть только эти двое извинятся, э-э, вернее уже этот один, и тогда всё в порядке.
— Ни за что! Убийца! Безумец! — твердил бледный купец, и удивительно, откуда он находил силы, потеряв столько крови.
— Ты за всё заплатишь! Я еще доберусь до тебя и пожалеешь!
— Милый мой, — Вздохнул Азраф, погладив голову пери, пальцы его пробежались по алым прядям, утопая в шелковистых волнах — ты видишь, они не ценят твое сострадание. Но будь всё по-твоему, я пощажу их, но лишу их того, что позволяет им делать этот мир худшим местом.
— Он усмехнулся, снова взмахнул саблей, и быстро отрезал купцу язык.
Раньше такие люди не получили бы от Азрафа пощады. Но воля возлюбленного — есть закон. Закончив с этим, Азраф взял пери за руку и поспешно покинул это место. Ему невыносимо было ощущать запах крови тех, кто вызывал в нем лишь отвращение.
После такого дела подобало бы обратиться в суд к местному сатрапу, и «оправдать» этих преступников, чтобы их не казнили за оскорбление царской особы. Но Азраф решил оставить это. Пусть не знают.
Для него было тяжело не убивать таких негодяев, но просьба Альгюля о сострадании удерживала его. Он прекрасно знал, что такие низкие люди ничем кроме как грехом не занимались. Зоркие глаза Азрафа уже могли заприметить рабов в клетках, и лавку той спутницы купца, начиненную отравой из зелий, грязного вина и дурманящих напитков. Даже то, как они оскорбляли ни в чем не повинных незнакомцев и угрожали им, уже говорило об их бесчестии. За них никто не заступится кроме таких же нечестивых родственников.
Несмотря на это Пери было страшно видеть насилие. Однако Альгюль не мог осуждать Азрафа в чрезмерной жестокости, так как не решался вмешиваться в законы пустыни и воинский кодекс, которому Азраф следовал. Пери лишь было отчасти больно видеть любимого в гневе, пусть даже это был праведный гнев, но он выводил из равновесия. Да и видеть всё это кровавое зрелище было неприятно.
Решив, что Азраф достаточно наказал этих глупцов, Альгюль просто не позволил ему лишить их жизни, так как верил, что у каждого должен быть шанс одуматься и раскаяться, если же не примут они его, что-ж, справедливый закон возмездия сам решит. Поразительным образом Пери было жаль этих заблудших людей.
Азрафу трудно было понять это. С юности воспитанный закалывать негодяев без сомнений, он рос как охотник на монстров и разбойников, он обязал себя карать преступников и нарушителей покоя. Опасный, но справедливый — таков был нрав могучего воина, обученного в суровых условиях кочевой жизни среди дикой природы, пустынь, гор, лесов. Азраф не щадил тех, кто не щадил его.
Несмотря на это он не мог причинить боль тем, кто не желал ему зла, настолько честен он был, что даже те, кто ненамеренно причиняли ему боль — он прощал их, точно как простил измены и бессердечие своих бывших возлюбленных, не позволяя себе даже поднять на них руку.
Встреча с Аловолосым Пери изменила его жизнь, и доброта Альгюля смягчала твердость его характера. Настолько бесконечной добротой обладал пери, что не слушал он дурных слов, ни взглядов. Его чистая душа оставалась непостижимой.
Страница 3 из 3
