… в этой жизни на самом деле так мало всего, что оказывается, жить стоит только ради необычных моментов… Энтони Берджесс, «Однорукий аплодисмент» Прекрасный летний полдень девяносто второго года. Белый с синими полосками по бокам Пазик, битком набитый людьми, везёт разношёрстную толпу из небольшого райцентра в мой город…
Добавить в моё избранное
8 мин, 0 сек 15419
Попутчица столь же внезапно отвернулась, а я обмяк на своём месте. Просто сдулся и всё тут.
Внезапно обессилевший, обливаясь холодным потом, я вылез на своей остановке, поставил на землю сумку и присел рядом с ней на корточки. Помимо того, что силы отказали, голова моя будто наполнилась туманом. Я ещё помнил, что день прекрасен, но не чувствовал его. До дома было километра два, а дотащился я с большим трудом. Последующие три дня очень просто описать, но совершенно невозможно понять. Дело в том, что я три дня тупо лежал в постели и пил воду. Так мне сказала мама, я же из этих дней ровным счётом ничего ни помню. Ничегошеньки. Похожего со мной ни до, ни после не случалось.
Шли годы. Ушлые и удивительные девяностые заканчивались. Отгуляв дембиль, я впрягся в хомут тринадцатичасового рабочего дня.
Я как-то совсем уж прирос к армейскому режиму, да и потерял к тому же всем сердцем любимую девушку. А потому после армии со мной случилась кессонка**. Лечил я её традиционным русским способом — водкой. Реже пивом. Дабы не посадить печень в столь юном возрасте я договорился с начальником о том, что буду работать без выходных. Ну, чтобы времени на пьянки меньше оставалось. Вариант этот, большинство людей оценят как «не вариант», но я потерял всякий интерес к жизни, поэтому, чтобы её, жизнь, сохранить, я решил пахать как лошадь до лучших времён. Во время, когда я не спал, спасали только спиртное и сговорчивые девчонки.
Пьянками, бесконечной работой и неизменно депресняковыми мыслями я доконал себя до такой степени физической усталости, что, будучи молодым парнем, встав однажды утром и решив сделать утреннюю зарядку, я не смог ни разу оторваться от пола. А всего пару лет до этого я уверенно отжимался двести раз. Я уже не говорю о состоянии души. Появилось ощущение, что мир, бесконечный и загадочный, исчез куда-то и остался какой-то длинный серый коридор, по которому я путешествовал изо дня в день. И что самое грустное, в этом коридоре совсем не было неба.
Вот в таком невесёлом душевном расположении я и возвращался как-то летним вечером домой. Утоптавшийся до чрезвычайности я загрузился в маршрутку и, примостившись на заднем сидении, стал решать, где бы и с кем сегодня шлёпнуть, чтобы хоть немного ожить. Минут буквально через пять маршрутку тормознула отталкивающего вида старуха. Знаете, из тех, которым пару раз пописать осталось сходить, а они наводят енотовидные тени вокруг глаз. Да, кроме теней, у старухи имелись ажурные чёрного цвета митенки, а открытые старческие пальцы украшали огромных размеров кольца с такими же огромными камнями. На голове её была чёрная же шляпка, я думаю начала двадцатого века, свистнутая явно из реквизита какого-нибудь театра. В общем, для меня она являла собой самый отвратительный (после кошатниц*) вид старух. Ладно бы всё ограничилось только внешностью, бабка в чёрном, стоя на подножке маршрутки, не давала шоферу тронуться с места, выясняя с минуту, едет ли транспорт до аптеки.
«В таком возрасте надо точно знать, куда ты направляешься, — думал я про себя, — а если, чёрт побери, в аптеку, то не в какую-то абстрактную аптеку, а в конкретную, с названием и адресом. А если ты уже перестаёшь задаваться таким вопросом, то где гарантия, что ты доберёшься домой?» Настроение, и без того никакое, было испорчено окончательно. Новая попутчица примостилась на переднем сидении, и я забыл о ней, вернувшись к мыслям о вечернем шнапсе.
Остаток пути такси проехало быстро, и мы остановились на кольце, вровень, кстати сказать, с аптекой. И тут произошло неожиданное. Сидя в конце машины, я решил выйти последним, потому как знал, что все вскочат, как подорванные. Но маршрутка словно бы уснула… Мгновение поколебавшись, я встал, и, соображая, что происходит, спокойно прошёл от заднего сидения к выходу. В полных непонятках я открыл дверь и вдруг услышал позади себя:
— Юноша, не подадите даме руку?
«Чтоб ты обосралась», — подумал я. Как вы уже догадались, это была та самая старушенция. Впрочем, вежливость взяла вверх, и руку я таки подал. Подал, не глядя на старуху, стараясь не на мгновение не столкнуться с ощущением того, кому я эту руку подаю. Но ощущение пришло. От мимолетного соприкосновения с ненавистной рукой я вдруг почувствовал необыкновенную лёгкость. И даже больше — не просто лёгкость, а… Душа словно бы окрылилась и мир, серый и бессмысленный вновь заиграл красками. Улыбающийся и ошалевший я не пошёл в тот вечер в бар. Мало того, я ещё пару дней ходил под впечатлением, дурея от прилива жизненных сил и вернувшегося интереса к жизни.
Что это было? Я не знаю. У меня нет даже приблизительного ответа, а строить домыслы, читатель, не моё кредо. Конечно, можно всё списать на мою излишне впечатлительную, признаюсь, натуру. Но мне кажется, что за моими историями стоит нечто большее.
Единственное, что я могу сказать по поводу вышеописанного, что случаи эти навсегда связались для меня воедино.
Внезапно обессилевший, обливаясь холодным потом, я вылез на своей остановке, поставил на землю сумку и присел рядом с ней на корточки. Помимо того, что силы отказали, голова моя будто наполнилась туманом. Я ещё помнил, что день прекрасен, но не чувствовал его. До дома было километра два, а дотащился я с большим трудом. Последующие три дня очень просто описать, но совершенно невозможно понять. Дело в том, что я три дня тупо лежал в постели и пил воду. Так мне сказала мама, я же из этих дней ровным счётом ничего ни помню. Ничегошеньки. Похожего со мной ни до, ни после не случалось.
Шли годы. Ушлые и удивительные девяностые заканчивались. Отгуляв дембиль, я впрягся в хомут тринадцатичасового рабочего дня.
Я как-то совсем уж прирос к армейскому режиму, да и потерял к тому же всем сердцем любимую девушку. А потому после армии со мной случилась кессонка**. Лечил я её традиционным русским способом — водкой. Реже пивом. Дабы не посадить печень в столь юном возрасте я договорился с начальником о том, что буду работать без выходных. Ну, чтобы времени на пьянки меньше оставалось. Вариант этот, большинство людей оценят как «не вариант», но я потерял всякий интерес к жизни, поэтому, чтобы её, жизнь, сохранить, я решил пахать как лошадь до лучших времён. Во время, когда я не спал, спасали только спиртное и сговорчивые девчонки.
Пьянками, бесконечной работой и неизменно депресняковыми мыслями я доконал себя до такой степени физической усталости, что, будучи молодым парнем, встав однажды утром и решив сделать утреннюю зарядку, я не смог ни разу оторваться от пола. А всего пару лет до этого я уверенно отжимался двести раз. Я уже не говорю о состоянии души. Появилось ощущение, что мир, бесконечный и загадочный, исчез куда-то и остался какой-то длинный серый коридор, по которому я путешествовал изо дня в день. И что самое грустное, в этом коридоре совсем не было неба.
Вот в таком невесёлом душевном расположении я и возвращался как-то летним вечером домой. Утоптавшийся до чрезвычайности я загрузился в маршрутку и, примостившись на заднем сидении, стал решать, где бы и с кем сегодня шлёпнуть, чтобы хоть немного ожить. Минут буквально через пять маршрутку тормознула отталкивающего вида старуха. Знаете, из тех, которым пару раз пописать осталось сходить, а они наводят енотовидные тени вокруг глаз. Да, кроме теней, у старухи имелись ажурные чёрного цвета митенки, а открытые старческие пальцы украшали огромных размеров кольца с такими же огромными камнями. На голове её была чёрная же шляпка, я думаю начала двадцатого века, свистнутая явно из реквизита какого-нибудь театра. В общем, для меня она являла собой самый отвратительный (после кошатниц*) вид старух. Ладно бы всё ограничилось только внешностью, бабка в чёрном, стоя на подножке маршрутки, не давала шоферу тронуться с места, выясняя с минуту, едет ли транспорт до аптеки.
«В таком возрасте надо точно знать, куда ты направляешься, — думал я про себя, — а если, чёрт побери, в аптеку, то не в какую-то абстрактную аптеку, а в конкретную, с названием и адресом. А если ты уже перестаёшь задаваться таким вопросом, то где гарантия, что ты доберёшься домой?» Настроение, и без того никакое, было испорчено окончательно. Новая попутчица примостилась на переднем сидении, и я забыл о ней, вернувшись к мыслям о вечернем шнапсе.
Остаток пути такси проехало быстро, и мы остановились на кольце, вровень, кстати сказать, с аптекой. И тут произошло неожиданное. Сидя в конце машины, я решил выйти последним, потому как знал, что все вскочат, как подорванные. Но маршрутка словно бы уснула… Мгновение поколебавшись, я встал, и, соображая, что происходит, спокойно прошёл от заднего сидения к выходу. В полных непонятках я открыл дверь и вдруг услышал позади себя:
— Юноша, не подадите даме руку?
«Чтоб ты обосралась», — подумал я. Как вы уже догадались, это была та самая старушенция. Впрочем, вежливость взяла вверх, и руку я таки подал. Подал, не глядя на старуху, стараясь не на мгновение не столкнуться с ощущением того, кому я эту руку подаю. Но ощущение пришло. От мимолетного соприкосновения с ненавистной рукой я вдруг почувствовал необыкновенную лёгкость. И даже больше — не просто лёгкость, а… Душа словно бы окрылилась и мир, серый и бессмысленный вновь заиграл красками. Улыбающийся и ошалевший я не пошёл в тот вечер в бар. Мало того, я ещё пару дней ходил под впечатлением, дурея от прилива жизненных сил и вернувшегося интереса к жизни.
Что это было? Я не знаю. У меня нет даже приблизительного ответа, а строить домыслы, читатель, не моё кредо. Конечно, можно всё списать на мою излишне впечатлительную, признаюсь, натуру. Но мне кажется, что за моими историями стоит нечто большее.
Единственное, что я могу сказать по поводу вышеописанного, что случаи эти навсегда связались для меня воедино.
Страница 2 из 3
