Хозяйка

Она кладет сухую теплую ладонь мне на живот и замирает.

— Мальчик!

Звонкий голос разносится над Козьим, запутывается в кронах деревьев, отражается от холмов и возвращается ко мне.

— Ма-а-альчиик!!

— Наветуют на тебя, — вполголоса обранивает молодка постарше и горестно вздыхает.

А я и знаю, что наветуют. Сжимаю рукой медный крестик. Дома свечки жгу каждый день, лампадка горит перед Семистрельной, молитвы утренние и вечерние читаются наизусть.

Они собираются вокруг — все… Та, что постарше, закусывает ткань платка.

— Знак нам подай, только. Взглядом поведи, ножкой топни! … крестик сними… от! Чай, сама чуешь — не отказаться тебе от силы, наша ты, кровь от крови, плоть от плоти… Молчат болотницы, ждут… В любой момент человеку показаться могут — не русалки, не лешаки, не полуденицы. Снегурки тож могут… да человеку силы нет рядом быть. Я болотниц лучше всех местных люблю. Тепло на болоте у них, хорошо, не топко. Плавает остров травяной над озером, а глубины его не измерить никому.

Алый закат над Девориным горит. Нету там нынче схимниц — не к кому за защитой идти.

— Не откажи… — молит старшая… с Истошной горы. Голос ручейком журчит, успокаивает, веки межит. Да только не усыпить им меня.

— Хозяйка!

Младшие в горелки играть задумали — глупые девки. Молодые… косы только шлепают. Шикает на них старшая.

— Всего-то и сделать тебе нужно чуток. Малость самою, — уговаривает старшая. Молчу я.

— Все под рукой твоей будем, не откажи!

— Помогите! — Дикий крик, страшный.

— Помоги-ите-е!

— Все мы уже сделали, малость тебе осталось, Хозяюшка. Напои землю, прими ее под руку свою!

«Она» цепляется за корни и не может выползти. Трава обламывается под рукой, и она уходит под воду. Мостки сброшены, и две юные болотницы давят ей на плечи. В глазах плещется ужас, а девки хохочут.

— Не мучай ее, Хозяйка!

Я накидываю на себя крест — бесполезно. Не схимница, не монахиня — себя только оберечь могу крестным знамением. Жаль, скит на Деворине извели.

Девки бегать перестали. Солнце к деревьям клонится. Алый закат по небу расплывается. Ножик достаю я.

Холодеет у болотниц кровь. Сядет солнце, кикиморы проснутся. Не люблю я их — точь в точь зомбаки из ужастиков. Нудеть будут, пугать попробуют, не пнешь пока — не успокоятся. Ага, мне только сейчас с моим пузом за ними гонять. Кровь, значит, вам невинная нужна, землю, значит, напоить?

Я снимаю крестик.

Я распахиваю себе запястье и начинаю шептать.

Быстро кровь у беременных свертывается. А мне ее отворить надобно.

Молодка в бусах падает мне в ноги и рыдает.

— Хозяйка, не нужно… Что значит «не нужно»?

Моя земля, и кровь моя, тоже.

Старшая смотрит сурово. Вольны родители в детях своих — в жизни их и смерти. Травы встают гуще, деревья клонятся к земле. Молодая болотница плачет. Я останавливаю кровь.

— Отпустите ее!

Болотницы исчезают, а я протягиваю «утопленнице» руку.

Она падает на мох и дрожит. Я жду. Солнце закатывается за кроны деревьев, но не темно пока еще.

— Вон все!

Тишина вокруг. Будто и не на болоте среди леса мы, а в городском квартале.

— У вас кровь, — шепчет спасенная, указывая на руку.

— А, осокой порезалась, — машу я рукой… — Доченька! — я открываю глаза и неяркое, уже предосеннее солнце скользит по лицу. Крестик находится под топчаном.

Мой сын появляется на свет под первый октябрьский снег. В час, когда начинаются роды, совершенно нелепо, в первой же на первом льду аварии, гибнет очень хороший человек. Тело, сплетенное с металлом в жуткую химеру… Алое на белом.

… И даже плакать нельзя… Ничего нельзя!

Боль спасение — я, наконец, имею право… — Что, что ты так кричишь? — быстрый шёпот врача, ломают ампулы, кислород!

— Просто боль… … Жаль, что так недолго, жаль — не скажешь… — Да, я забыла, — доктор обмякает, а после ругается, сообразив, что подносит руку ко лбу, не сняв перчатку… Алое на белом… Первое омовение младенца — в крови… Я не воркую над новорожденным, как мои соседки. Я отворачиваюсь к стене, прижимаю к себе сына и молчу.

… Не отпускать — даже во сне… На третью ночь я, наконец, поднимаюсь на Истошную гору, и наконец, опускаю ребенка в воду.

«Он» уходит, упокоенный.

На сороковины Отец Александр шепчет надо мной молитву, мажет маслом и отпускает грехи.

Я выздоравливаю долго… почти два года.

В Саранске мне дарят глиняную фигурку девушки в национальном костюме… … боязливое почтение… Глаза моего сына цвета густого травяного настоя … Хозяйка…