Неважно, как называется это реалити-шоу. Я не помню и не хочу вспоминать. Я вообще не любительница подобных программ и считаю, что большинство ситуаций, якобы спонтанно разворачивающихся на глазах зрителя, являются постановочными — плодами режиссёрского и операторского труда. Даже если предположить, что некоторые ситуации возникают случайно, сам факт фиксации реакции участников шоу на теле-или видеокамеру заставляет их быть неестественными, представлять себя в том свете, в котором им в данный момент (или уже давно) хочется себя представить.
Добавить в моё избранное
7 мин, 34 сек 7742
Я всегда считала именно так — и продолжаю так думать несмотря на то, что со мной происходило и происходит до сих пор. Просто то конкретное шоу, в котором мне довелось — или посчастливилось? — принять участие, оказалось важным для всего человечества. Больше того — определяющем его судьбу в настоящий момент.
Околонаучная, мистической направленности программа была посвящена исследованию паранормальных явлений, возможно — хотя об этом говорили шёпотом и с опаской — связанных с иными цивилизациями, отличными от человеческой: внеземными в полном смысле слова или уже внедрившимися на нашу планету некоторое время назад.
Для меня все началось с того, что в колледж, где я работала, как-то вечером зашли парень и девушка. Я изрядно задержалась на кафедре, и было уже довольно поздно, когда, закрыв кабинет, я вышла в пустынный холл, освещаемый флуоресцентными лампами. Он был высок, широкоплеч, худощав и смугл, с тёмно-русыми волосами и серо-зелёными глазами. Одежда его, как, впрочем, и внешность, была неброской: зеленоватая рубашка, заправленная в коричневые джинсы, ботинки песочного цвета. Приятный молодой человек — не красавец, но приятный, лет тридцати-тридцати пяти, с озабоченным выражением лица. Его спутница — девушка лет двадцати восьми — с короткими каштановыми волосами, голубоглазая и миловидная, была одета в кроссовки, синие джинсы и голубой джемпер «под горло». Выражение её лица было примерно таким же: деловым и немного обеспокоенным. Они негромко переговаривались, но я даже не сочла нужным прислушиваться: раз их впустил вахтёр, какое мне дело до того, кто это и зачем они здесь.
Однако, заметив меня, молодые люди остановились и замолчали. Позже я поняла, на что они рассчитывали: что в этот поздний час в здании никого не будет; они надеялись, что съёмки пройдут без особых проблем — в смысле, без посторонних. Но поскольку я попала в поле зрения камер, установленных буквально за четверть часа до моего выхода в холл, то была автоматически вынуждена стать участницей этого шоу.
— Привет, — сказал мне парень.
— Раз уж так получилось, мне придётся ввести тебя в курс дела. Хотя я не знаю, обладаешь ли ты нужными способностями, но… в общем, у меня нет выбора.
С этими словами он протянул мне руку, словно для рукопожатия. Имени своего, правда, не назвал, а просто крепко сжал ладонь и внимательно посмотрел мне в глаза. Что-то странное стало твориться со мной: фонарь в окне, напротив которого я стояла, вдруг заметался вверх-вниз, и в холле, несмотря на горевшие лампы, то темнело, то светлело. Я не сразу поняла, что раскачиваюсь вперёд-назад, отклоняясь под углом едва ли не в 30 градусов. Молодой человек без имени не отпускал моей правой руки, а когда я слишком сильно отклонялась в ту или иную сторону, слегка поддерживал свободной рукой, не позволяя мне упасть.
Шесть — семь — восемь раскачиваний — внезапно всё остановилось и как будто встало на свои места. Обошлось даже без головокружения, хотя при моём вестибулярном аппарате оно было, казалось бы, неизбежно.
— Ну? Чувствуешь? Чувствуешь, как всё стало по-другому? — спросил меня он, за эти полминуты ставший для меня чем-то вроде опоры в ненадёжном и колеблющемся мире.
— Нет, — ответила я, поскольку и вправду поначалу ничего не ощутила. Потом… потом звуки обрели объём, а материальные предметы — ауру, но не зримую, а скорее слышимую. Я в изумлении озиралась вокруг себя, слыша мягкий бас стола, волнообразный шорох и скрипучий шёпот кресел, радостные, светящиеся ноты свежеполитой пальмы в кадке, любопытное гудение флуоресцентных ламп… Можно было расслышать даже ворчание балок и перекрытий: им было тяжело и скучно.
— Что-то не в порядке? — округло спросил парень, и его слова неспешно двинулись ко мне.
— Что-то не в порядке, да… с тобой, — сказала я. Его рука подрагивала, и что-то неуловимо болезненное пробивалось сквозь в целом вполне здоровую и уверенную внешность. Он как-то странно взглянул на меня и вдруг стал медленно оседать на пол. Когда он лёг — его правой руки я так и не выпустила, и мне пришлось опуститься рядом с ним, сев на пол — меня поразил землистый цвет его лица. Возможно, загорелая кожа и не могла бы выглядеть иначе при имевшемся освещении, но… дрожь, вначале едва заметная, становилась всё явственней, лоб похолодел и покрылся испариной, а расфокусированные глаза смотрели в никуда. Беднягу затрясло так, что его рука едва не вырывалась из моей, но мне казалось, что если я отпущу её, с парнем случится что-то страшное.
И тут в мои уши ворвался… мелодичный вой, другими словами не назовёшь. Многоголосая сирена, исполненная печали и тревоги. На все лады, формируя душераздирающе грустные созвучия, неслось одно слово: «Нены! Нены! Нены!» Это странное, затягивающее, завораживающее пение-вой вгоняло в депрессию, внушало отчаяние и страх. Увидев, что что-то копошится у его бока, я закричала, и пение оборвалось, звуковое наваждение рассеялось.
Околонаучная, мистической направленности программа была посвящена исследованию паранормальных явлений, возможно — хотя об этом говорили шёпотом и с опаской — связанных с иными цивилизациями, отличными от человеческой: внеземными в полном смысле слова или уже внедрившимися на нашу планету некоторое время назад.
Для меня все началось с того, что в колледж, где я работала, как-то вечером зашли парень и девушка. Я изрядно задержалась на кафедре, и было уже довольно поздно, когда, закрыв кабинет, я вышла в пустынный холл, освещаемый флуоресцентными лампами. Он был высок, широкоплеч, худощав и смугл, с тёмно-русыми волосами и серо-зелёными глазами. Одежда его, как, впрочем, и внешность, была неброской: зеленоватая рубашка, заправленная в коричневые джинсы, ботинки песочного цвета. Приятный молодой человек — не красавец, но приятный, лет тридцати-тридцати пяти, с озабоченным выражением лица. Его спутница — девушка лет двадцати восьми — с короткими каштановыми волосами, голубоглазая и миловидная, была одета в кроссовки, синие джинсы и голубой джемпер «под горло». Выражение её лица было примерно таким же: деловым и немного обеспокоенным. Они негромко переговаривались, но я даже не сочла нужным прислушиваться: раз их впустил вахтёр, какое мне дело до того, кто это и зачем они здесь.
Однако, заметив меня, молодые люди остановились и замолчали. Позже я поняла, на что они рассчитывали: что в этот поздний час в здании никого не будет; они надеялись, что съёмки пройдут без особых проблем — в смысле, без посторонних. Но поскольку я попала в поле зрения камер, установленных буквально за четверть часа до моего выхода в холл, то была автоматически вынуждена стать участницей этого шоу.
— Привет, — сказал мне парень.
— Раз уж так получилось, мне придётся ввести тебя в курс дела. Хотя я не знаю, обладаешь ли ты нужными способностями, но… в общем, у меня нет выбора.
С этими словами он протянул мне руку, словно для рукопожатия. Имени своего, правда, не назвал, а просто крепко сжал ладонь и внимательно посмотрел мне в глаза. Что-то странное стало твориться со мной: фонарь в окне, напротив которого я стояла, вдруг заметался вверх-вниз, и в холле, несмотря на горевшие лампы, то темнело, то светлело. Я не сразу поняла, что раскачиваюсь вперёд-назад, отклоняясь под углом едва ли не в 30 градусов. Молодой человек без имени не отпускал моей правой руки, а когда я слишком сильно отклонялась в ту или иную сторону, слегка поддерживал свободной рукой, не позволяя мне упасть.
Шесть — семь — восемь раскачиваний — внезапно всё остановилось и как будто встало на свои места. Обошлось даже без головокружения, хотя при моём вестибулярном аппарате оно было, казалось бы, неизбежно.
— Ну? Чувствуешь? Чувствуешь, как всё стало по-другому? — спросил меня он, за эти полминуты ставший для меня чем-то вроде опоры в ненадёжном и колеблющемся мире.
— Нет, — ответила я, поскольку и вправду поначалу ничего не ощутила. Потом… потом звуки обрели объём, а материальные предметы — ауру, но не зримую, а скорее слышимую. Я в изумлении озиралась вокруг себя, слыша мягкий бас стола, волнообразный шорох и скрипучий шёпот кресел, радостные, светящиеся ноты свежеполитой пальмы в кадке, любопытное гудение флуоресцентных ламп… Можно было расслышать даже ворчание балок и перекрытий: им было тяжело и скучно.
— Что-то не в порядке? — округло спросил парень, и его слова неспешно двинулись ко мне.
— Что-то не в порядке, да… с тобой, — сказала я. Его рука подрагивала, и что-то неуловимо болезненное пробивалось сквозь в целом вполне здоровую и уверенную внешность. Он как-то странно взглянул на меня и вдруг стал медленно оседать на пол. Когда он лёг — его правой руки я так и не выпустила, и мне пришлось опуститься рядом с ним, сев на пол — меня поразил землистый цвет его лица. Возможно, загорелая кожа и не могла бы выглядеть иначе при имевшемся освещении, но… дрожь, вначале едва заметная, становилась всё явственней, лоб похолодел и покрылся испариной, а расфокусированные глаза смотрели в никуда. Беднягу затрясло так, что его рука едва не вырывалась из моей, но мне казалось, что если я отпущу её, с парнем случится что-то страшное.
И тут в мои уши ворвался… мелодичный вой, другими словами не назовёшь. Многоголосая сирена, исполненная печали и тревоги. На все лады, формируя душераздирающе грустные созвучия, неслось одно слово: «Нены! Нены! Нены!» Это странное, затягивающее, завораживающее пение-вой вгоняло в депрессию, внушало отчаяние и страх. Увидев, что что-то копошится у его бока, я закричала, и пение оборвалось, звуковое наваждение рассеялось.
Страница 1 из 3
