Если войти… Этот подъезд мало чем отличается от огромного числа собратьев. Резкие запахи, клочья пыли в давно неметеных углах. Вечный полумрак едва-едва разгоняет болезненно-желтый свет лампочки, убранной в проволочную сетку, все же позволяя разглядеть обшарпанные стены с «наскальным» творчеством человека.
Добавить в моё избранное
8 мин, 0 сек 9852
На площадке первого этажа три железных двери, подтверждающих главное человеческое правило: «мой дом — моя крепость». Особняком — двери лифта, старые и изношенные, как и сам дом.
Если не входить… Тоже все как у всех. Двор заставлен машинами жильцов. Галдящая детвора носится из края в край. Пенсионеры сидят на лавочках и судачат о былых временах. Снаружи, у самого подъезда, куча кисло пахнущего мусора, благодаря бомжам и бродячим собакам выползшая во все стороны из мусороприемника. Так что если все-таки желаете войти в подъезд, необходимо соблюдать осторожность, дабы не вступить во что-нибудь не особенно приятное.
Я вхожу. Каждое утро. Если и вы войдете — поднимайтесь.
Можно на лифте, можно по пыльной вытоптанной тысячами ног лестнице, с редкими квадратиками декоративной плитки.
Если идете — идите.
Но мало кто знает, что, если встать на четвертой ступеньке в пролете между первым и вторым этажом и оглянуться через левое плечо, краем глаза можно увидеть еще одну дверь, помимо трех квартирных и лифта. Заметив, не поворачивая головы, развернуться всем телом и сделать шаг по направлению к ней. Тогда она окажется прямо перед вами.
Я часто замечал как в сторону, где должна быть эта дверь, с тоской глядят забредшие в подъезд соседские коты. Им в отличие от человека не надо проделывать весь этот ритуал с поворачиваниями. Котам всегда все видно лучше.
А если открыть дверь и войти, может закружиться голова. Потому что с той стороны — сад, где когда-то мальчишками мы воровали зеленые яблоки, среди деревьев там прячется аккуратный домик, и иногда из окна с резными наличниками улыбается рыжая девчонка в белом сарафане. На растрескавшейся лавочке перед домом всегда сидит опрятный старичок с длинной тонкой тростью, его густые белые волосы шевелит игривый ветерок, пытаясь попадать в такт шелесту листвы.
Там спокойно и радостно. Там обитает чудо. Это все, что я помню.
И туда мне уже никогда не вернуться. Во всяком случае, пока я — кот.
Я черный и упитанный. Ах, если бы вы знали, из какого сора происходит эта упитанность. Но мне повезло. Меня подкармливают, потому что я кажусь людям симпатичным и благородным. Вообще бред какой-то, примерять котам людские одежки. Вот и в этот подъезд я хожу завтракать, пользуясь своим положением четвероногого друга. Сейчас еще немного посижу, погляжу на дверь в сад и поднимусь на третий этаж. Сяду у двери с приятным сосновым запахом. Покричу малость. На мой крик обязательно выйдет хозяйка, серьезная девушка, и вынесет мне молока и колбасы. Вполне приличный завтрак. Как-то, в начале наших взаимоотношений, она попыталась покормить меня сырым мясом, но я, к ее удивлению, отказался. Для кошачьего носа мясо пахнет умопомрачительно приятно, но, к сожаленью, в прошлой жизни я был слишком брезгливым. Это я тоже помню.
Вообще, все коты, когда-то кем-то были. И не одним, а несколькими. Не обязательно людьми, может птицами, может бегемотами. Что делать, на всех желающих тел не хватает, вот и используют котов, своего рода конденсаторами, в которых ждут души своей очереди. У кошки девять жизней, знать бы еще чьих. Моя нынешняя — человеческая.
Потому, я очень благодарен кормилице, за понятливость: с тех пор, она предлагает мне либо колбасу, либо котлеты. Ничего другого, по-видимому, она не ест.
Я не жалею, что перестал быть человеком. Кошачья жизнь намного лучше. Нет бестолковых забот, недостижимых соблазнов, а главное — это свобода, об отсутствии которой, плачет большая часть человечества. Не удивлюсь, что эти индивидуумы в прошлых жизнях были кошками, — слишком сильно воспоминание. У кошек много времени для самих себя, чего у человека всегда в недостатке.
Поначалу я, правда, жалел о невозможности найти общий язык с верхушкой пищевой цепочки, а потом понял — ни к чему. Но с девушкой с третьего этажа я бы поговорил. Она славная, от нее исходит приятный запах ранней осени. И она часто грустная. Узнать бы от чего.
Ну, все. В животе начинает урчать. Пора.
Я быстро проскочил четыре пролета и замер. Дверь ее квартиры была приоткрыта. Неясный тревожный аромат тянулся оттуда. Я неуверенно мявкнул и замолчал. Мне не нравился этот запах. Еле слышный, он обещал стать тягучим и вязким как мед. Сомневался я не долго. Протиснувшись сквозь оставленную щель, я осторожно пересек прихожую. Усиленно вдыхая воздух, определил местонахождение кормилицы и побежал туда.
Девушка лежала на боку между ванной и раковиной, на бледное лицо упали темные сальные волосы, рядом валялся шприц и сползший с руки жгут.
Первым делом я хотел броситься к телефону и вызвать скорую, но вовремя опомнился. Нет, стащить с телефона трубку и набрать «ноль-три» мои лапы смогут, но сказать хоть слово мне не удастся. Да и смысла кого-то звать уже нет. Душа упорхнула. И уже давно. Кошки это видят сразу. Что же ты наделала, глупая?
Если не входить… Тоже все как у всех. Двор заставлен машинами жильцов. Галдящая детвора носится из края в край. Пенсионеры сидят на лавочках и судачат о былых временах. Снаружи, у самого подъезда, куча кисло пахнущего мусора, благодаря бомжам и бродячим собакам выползшая во все стороны из мусороприемника. Так что если все-таки желаете войти в подъезд, необходимо соблюдать осторожность, дабы не вступить во что-нибудь не особенно приятное.
Я вхожу. Каждое утро. Если и вы войдете — поднимайтесь.
Можно на лифте, можно по пыльной вытоптанной тысячами ног лестнице, с редкими квадратиками декоративной плитки.
Если идете — идите.
Но мало кто знает, что, если встать на четвертой ступеньке в пролете между первым и вторым этажом и оглянуться через левое плечо, краем глаза можно увидеть еще одну дверь, помимо трех квартирных и лифта. Заметив, не поворачивая головы, развернуться всем телом и сделать шаг по направлению к ней. Тогда она окажется прямо перед вами.
Я часто замечал как в сторону, где должна быть эта дверь, с тоской глядят забредшие в подъезд соседские коты. Им в отличие от человека не надо проделывать весь этот ритуал с поворачиваниями. Котам всегда все видно лучше.
А если открыть дверь и войти, может закружиться голова. Потому что с той стороны — сад, где когда-то мальчишками мы воровали зеленые яблоки, среди деревьев там прячется аккуратный домик, и иногда из окна с резными наличниками улыбается рыжая девчонка в белом сарафане. На растрескавшейся лавочке перед домом всегда сидит опрятный старичок с длинной тонкой тростью, его густые белые волосы шевелит игривый ветерок, пытаясь попадать в такт шелесту листвы.
Там спокойно и радостно. Там обитает чудо. Это все, что я помню.
И туда мне уже никогда не вернуться. Во всяком случае, пока я — кот.
Я черный и упитанный. Ах, если бы вы знали, из какого сора происходит эта упитанность. Но мне повезло. Меня подкармливают, потому что я кажусь людям симпатичным и благородным. Вообще бред какой-то, примерять котам людские одежки. Вот и в этот подъезд я хожу завтракать, пользуясь своим положением четвероногого друга. Сейчас еще немного посижу, погляжу на дверь в сад и поднимусь на третий этаж. Сяду у двери с приятным сосновым запахом. Покричу малость. На мой крик обязательно выйдет хозяйка, серьезная девушка, и вынесет мне молока и колбасы. Вполне приличный завтрак. Как-то, в начале наших взаимоотношений, она попыталась покормить меня сырым мясом, но я, к ее удивлению, отказался. Для кошачьего носа мясо пахнет умопомрачительно приятно, но, к сожаленью, в прошлой жизни я был слишком брезгливым. Это я тоже помню.
Вообще, все коты, когда-то кем-то были. И не одним, а несколькими. Не обязательно людьми, может птицами, может бегемотами. Что делать, на всех желающих тел не хватает, вот и используют котов, своего рода конденсаторами, в которых ждут души своей очереди. У кошки девять жизней, знать бы еще чьих. Моя нынешняя — человеческая.
Потому, я очень благодарен кормилице, за понятливость: с тех пор, она предлагает мне либо колбасу, либо котлеты. Ничего другого, по-видимому, она не ест.
Я не жалею, что перестал быть человеком. Кошачья жизнь намного лучше. Нет бестолковых забот, недостижимых соблазнов, а главное — это свобода, об отсутствии которой, плачет большая часть человечества. Не удивлюсь, что эти индивидуумы в прошлых жизнях были кошками, — слишком сильно воспоминание. У кошек много времени для самих себя, чего у человека всегда в недостатке.
Поначалу я, правда, жалел о невозможности найти общий язык с верхушкой пищевой цепочки, а потом понял — ни к чему. Но с девушкой с третьего этажа я бы поговорил. Она славная, от нее исходит приятный запах ранней осени. И она часто грустная. Узнать бы от чего.
Ну, все. В животе начинает урчать. Пора.
Я быстро проскочил четыре пролета и замер. Дверь ее квартиры была приоткрыта. Неясный тревожный аромат тянулся оттуда. Я неуверенно мявкнул и замолчал. Мне не нравился этот запах. Еле слышный, он обещал стать тягучим и вязким как мед. Сомневался я не долго. Протиснувшись сквозь оставленную щель, я осторожно пересек прихожую. Усиленно вдыхая воздух, определил местонахождение кормилицы и побежал туда.
Девушка лежала на боку между ванной и раковиной, на бледное лицо упали темные сальные волосы, рядом валялся шприц и сползший с руки жгут.
Первым делом я хотел броситься к телефону и вызвать скорую, но вовремя опомнился. Нет, стащить с телефона трубку и набрать «ноль-три» мои лапы смогут, но сказать хоть слово мне не удастся. Да и смысла кого-то звать уже нет. Душа упорхнула. И уже давно. Кошки это видят сразу. Что же ты наделала, глупая?
Страница 1 из 3
