Мелкий дождичек был под стать настроению — отвратному. Мало того, что проспорила Киму, так еще и выходной пришлось тратить, чтобы добираться до Некроленда. Я едва сумела протолкнуться в свой вагон. Мой проездной не читался машинкой, и напрасно вожатая хлопала накладными иглами ресниц над выпуклыми рыбьими глазами, ругая меня вместо неисправной техники. Ее партнер был чуть более любезен, его-то машинка слушалась, как солдат хорошего генерала, однако, сходя с подножки, я порвала колготки — день не задался.
Добавить в моё избранное
12 мин, 42 сек 14606
Удобно и не стало, я ловила себя на мысли, что задыхаюсь, но именно утром совладать с другим, противоречивым желанием не могла.
Списав все это на болезнь, я вышла на работу в свой крохотный книжный магазин. Мы продавали букинистику, хотя вернее сказать, что больше принимали ее. Из всех магазинов только букинист приводил к убыткам, но он был чем-то вроде хобби хозяина: лет двести назад его прапрадед торговал здесь книгами, потому хозяин и не думал закрывать этот «старый добрый пылесборник».
Настал вторник, нужно было распихивать новые поступления среди некупленных старых. Выиграв очередной раунд в «тетрис» у полки, я принялась за новую стопку.
— К. Кащинский, «Страна отчаянья», — прочитала я на блеклой тканой обложке… и не смогла отложить книгу. По моим пальцам пробежала дрожь, а к глазам поступили слезы. С большим усилием я водрузила книгу на полку, среди других потрепанных жизнью томов, и взяла следующую.
— К. Кащинский, «Ты моя неволя»… Соленая капля упала с ресницы на портрет писателя в уголке, тот самый, который я видела в Некроленде.
«Почему я плачу?» — спросила я себя.
«Потому что эта книга была выпущена спустя годы после смерти Кащинского», — пришел нежданный ответ.
Я проверила годы. Действительно, первая была на восемьдесят лет старше второй.
«Наверное, писатель был бы счастлив… Но я-то чего реву?!» Сердито впихнув книгу на полку, я убежала в туалет, к раковине.
Лампочка перегорела, потому я оставила дверь приоткрытой. Холодная вода пахла хлором и вызывала чувство гадливости, но тушь уже успела попасть в глаз, потому пришлось хорошенько его промыть. Когда же я подняла голову к зеркалу, то испуганно положила руку на грудь и обернулась — позади меня отражался мужчина лет пятидесяти, и лицо его было недобрым.
— Что вы здесь делаете? — крикнула я, но за спиной никого не оказалось. В зеркале тоже снова отражалась одна я.
«Воображение шалит».
Я по-прежнему не могла вставать по утрам, зато вечером меня тянуло на прогулки. Причем не в парк, а в город, к огням, и, махнув рукой на собственные причуды, я решила отнестись к происходящему как к новому опыту — жизнь одна, а писатель должно написать о тысяче. Вооружившись камерой на телефоне, я ловила моменты неизвестных мне картин, и, хотя было страшно, мне немного нравились такие прогулки. Я даже несколько раз порывалась зайти в другой мир — через двери ночного клуба или казино, но наступала себе на горло — какие у меня причины для таких шумных, многолюдных мест? Ответы внутреннего голоса портили всякое настроение — «там азарт», «там свобода» и даже«там красивые женщины», хотя последнее меня вовсе волновать не должно было.
Я призналась себе, что в мою жизнь по-настоящему вошла мистика лишь тогда, когда не смогла с первого раза расписаться. Моя рука уверенно выводила чужую подпись раз за разом, пока я не взяла ручку в левую руку. Чужая подпись испугала меня, потому что в ней отчетливо можно было разобрать три первые буквы фамилии «Кащ». Меня преследовал призрак Кащинского.
Ким рассмеялся в трубку, но все же приехал. Я, мало писавшая чернилами со времен окончания института, показала ему, во что превратился мой почерк — ни одна буква больше не походила на мои.
Ким долго гладил свою корейскую редкую бороденку, а потом кивнул, наконец соглашаясь, что дело нечисто.
— И насколько мертвый писатель теперь с тобой?
— Я грублю женщинам. Кащинский был тем еще шовинистом, считал женщин пригодными лишь для любви и воспитания детей. В то же время засматриваюсь на рыжих красавиц, знаешь, как на картинах прерафаэлитов — это был любимый типах Кащинского, все его пассии были Златовласками. А еще я не люблю всех, кто не белой расы.
— Даже меня?
— Вот тебя особенно, потому что корейцы — хитрые и желтые. Отвратительные мысли, не нравится мне этот призрак. Кроме того, что он сломал мне распорядок жизни и заставляет делать чужие поступки, думать чужие мысли, он еще и лезет в мое творчество!
— Это как же?
— Пишу я себе рассказ, никого не трогаю, и вдруг начинается… странное. Сначала во мне что-то противится вообще писанию, и, если я пересиливаю это и открываю документ, пальцы сами тянутся к «delete». Этот гад пытается стереть мой текст! А если я все же продолжаю писать, то могу обнаружить себя за написанием не того, что придумала… Понимаешь, я начинаю писать в его манере, его словами, его сюжет. В этих словах нет ни капли моих правды и вымысла, только рубленые фразы этого бытописателя!
— Вот так соревнование мистика и реалиста!
— Ты смеешься, а я спать не могу. Теперь уже потому, что я хочу писать свое, ты же знаешь, как я страдаю, когда не пишу. Меня мучает перерыв, а теперь еще и неизвестно, насколько он будет долгим и сумею ли я выгнать из себя этого мертвеца!
— Хорошие ли вещи он писал?
Списав все это на болезнь, я вышла на работу в свой крохотный книжный магазин. Мы продавали букинистику, хотя вернее сказать, что больше принимали ее. Из всех магазинов только букинист приводил к убыткам, но он был чем-то вроде хобби хозяина: лет двести назад его прапрадед торговал здесь книгами, потому хозяин и не думал закрывать этот «старый добрый пылесборник».
Настал вторник, нужно было распихивать новые поступления среди некупленных старых. Выиграв очередной раунд в «тетрис» у полки, я принялась за новую стопку.
— К. Кащинский, «Страна отчаянья», — прочитала я на блеклой тканой обложке… и не смогла отложить книгу. По моим пальцам пробежала дрожь, а к глазам поступили слезы. С большим усилием я водрузила книгу на полку, среди других потрепанных жизнью томов, и взяла следующую.
— К. Кащинский, «Ты моя неволя»… Соленая капля упала с ресницы на портрет писателя в уголке, тот самый, который я видела в Некроленде.
«Почему я плачу?» — спросила я себя.
«Потому что эта книга была выпущена спустя годы после смерти Кащинского», — пришел нежданный ответ.
Я проверила годы. Действительно, первая была на восемьдесят лет старше второй.
«Наверное, писатель был бы счастлив… Но я-то чего реву?!» Сердито впихнув книгу на полку, я убежала в туалет, к раковине.
Лампочка перегорела, потому я оставила дверь приоткрытой. Холодная вода пахла хлором и вызывала чувство гадливости, но тушь уже успела попасть в глаз, потому пришлось хорошенько его промыть. Когда же я подняла голову к зеркалу, то испуганно положила руку на грудь и обернулась — позади меня отражался мужчина лет пятидесяти, и лицо его было недобрым.
— Что вы здесь делаете? — крикнула я, но за спиной никого не оказалось. В зеркале тоже снова отражалась одна я.
«Воображение шалит».
Я по-прежнему не могла вставать по утрам, зато вечером меня тянуло на прогулки. Причем не в парк, а в город, к огням, и, махнув рукой на собственные причуды, я решила отнестись к происходящему как к новому опыту — жизнь одна, а писатель должно написать о тысяче. Вооружившись камерой на телефоне, я ловила моменты неизвестных мне картин, и, хотя было страшно, мне немного нравились такие прогулки. Я даже несколько раз порывалась зайти в другой мир — через двери ночного клуба или казино, но наступала себе на горло — какие у меня причины для таких шумных, многолюдных мест? Ответы внутреннего голоса портили всякое настроение — «там азарт», «там свобода» и даже«там красивые женщины», хотя последнее меня вовсе волновать не должно было.
Я призналась себе, что в мою жизнь по-настоящему вошла мистика лишь тогда, когда не смогла с первого раза расписаться. Моя рука уверенно выводила чужую подпись раз за разом, пока я не взяла ручку в левую руку. Чужая подпись испугала меня, потому что в ней отчетливо можно было разобрать три первые буквы фамилии «Кащ». Меня преследовал призрак Кащинского.
Ким рассмеялся в трубку, но все же приехал. Я, мало писавшая чернилами со времен окончания института, показала ему, во что превратился мой почерк — ни одна буква больше не походила на мои.
Ким долго гладил свою корейскую редкую бороденку, а потом кивнул, наконец соглашаясь, что дело нечисто.
— И насколько мертвый писатель теперь с тобой?
— Я грублю женщинам. Кащинский был тем еще шовинистом, считал женщин пригодными лишь для любви и воспитания детей. В то же время засматриваюсь на рыжих красавиц, знаешь, как на картинах прерафаэлитов — это был любимый типах Кащинского, все его пассии были Златовласками. А еще я не люблю всех, кто не белой расы.
— Даже меня?
— Вот тебя особенно, потому что корейцы — хитрые и желтые. Отвратительные мысли, не нравится мне этот призрак. Кроме того, что он сломал мне распорядок жизни и заставляет делать чужие поступки, думать чужие мысли, он еще и лезет в мое творчество!
— Это как же?
— Пишу я себе рассказ, никого не трогаю, и вдруг начинается… странное. Сначала во мне что-то противится вообще писанию, и, если я пересиливаю это и открываю документ, пальцы сами тянутся к «delete». Этот гад пытается стереть мой текст! А если я все же продолжаю писать, то могу обнаружить себя за написанием не того, что придумала… Понимаешь, я начинаю писать в его манере, его словами, его сюжет. В этих словах нет ни капли моих правды и вымысла, только рубленые фразы этого бытописателя!
— Вот так соревнование мистика и реалиста!
— Ты смеешься, а я спать не могу. Теперь уже потому, что я хочу писать свое, ты же знаешь, как я страдаю, когда не пишу. Меня мучает перерыв, а теперь еще и неизвестно, насколько он будет долгим и сумею ли я выгнать из себя этого мертвеца!
— Хорошие ли вещи он писал?
Страница 2 из 4
