Приближающийся праздник пытался растормошить давно наступившую календарную зиму. Мерцающие, липкие паутины гирлянд опутали большой безразличный город, заигрывая с бесснежным голым декабрем. Тот вяло отмахивался бесконечной оттепелью, спрыскивал дождем так и не увядшую зелень газонов, раскачивал шары на елках и большие нелепые фигуры надувных Дедов Морозов.
Добавить в моё избранное
18 мин, 52 сек 12519
Прислонившись лбом к стеклу, Кашин наблюдал, как спешат мимо прохожие, сплоченные единым стремлением покончить с еще одним днем, с еще одним годом, чтоб, наконец, потратить свой бестолковый век… Дед Мороз у подъезда вдруг накренился и продолжительно, с тоской посмотрел на проплывающие низкие тучи… Нарисованными глазами… Но столько грусти! Снега не было. Конец декабря. Питер.
Кашин прикурил, почесал под лопаткой, неловко вывернув руку, вспомнил прошедшую ночь, плохую ночь.
Сегодня почти не спал. Много думал. Накручивал, накручивал, накручивал себя. Вглядывался в рябые щеки Луны. Под утро, наконец, провалился в липкое беспокойное забытье. Неясная тревога, как петля, сжала грудь, обернулась вокруг шеи, зашипела змеей в самое ухо что-то такое знакомое, но крайне неразборчивое. И вдруг вспомнилась капелька яда, что соскользнула по желобку зуба змеи на раздвоенный язык… сбежала на самый его кончик и, бликуя зеленым, начала увеличиваться и увеличиваться. И вот она уже со шкаф, вполовину комнаты, бурлящая болью и ненавистью. И уже совсем нечем дышать от ее близости, и руки не слушаются, и ноги гудят. Кашин вздрогнул, упал с кровати на пыльный пол, ударился и снова забылся на какое-то время — жалкий, одинокий и несчастный… Забулькало пиво из опрокинутой бутылки, причудливой лужицей замерло посреди комнаты, напомнив то ли чей-то профиль, то ли чей-то кошмар… Потом расплакался дождь, заколотил маленькими кулачками по карнизу и по испарителю кондиционера, где-то вскрикнула потревоженная машина… Плохая, плохая ночь… Встрепенулся телефон.
— Вещай.
— Игорь Сергеич, я уже выехал за Вами. Мне подняться? — Крикунов был, как всегда, переполнен придурковатой решимостью и иногда не понятной человеческой логике целеустремленностью. Игнорируя важное, он вдруг загорался неудержимым энтузиазмом к второстепенному, не по возрасту тщательно сосредотачивался на полутонах, и это приносило свои результаты, пусть не всегда ожидаемые. Но Кашин по-своему любил этого беззлобного парня. Любил, как любят деревенского сумасшедшего — и еды дадут из сочувствия к недугу, и рюмку поднесут на праздник, и подзатыльник могут отвесить, но дальше сеней не пустят. Вроде и пользы ноль-повдоль, но и без него как-то обыденно серо и отвратительно предсказуемо, никакой интриги.
— Купи пышек, чаю попьем и поедем.
Маленькая хрупкая женщина, прижимая к груди белую сумочку, торопливо пересекла двор и скрылась за углом.
Крикунов бросил машину на брусчатке возле театра эстрады на Большой Конюшенной и зашел в пышечную. Румяная продавщица женибельного возраста покосилась на молодого человека, втянула живот и сделала добрые участливые глаза. С целомудренной кротостью и покаянием в каждом движении она обслуживала небольшую очередь, состоящую в основном из студентов и любопытствующих иностранных пенсионеров неопределенного пола. Крикунов попытался вновь дозвониться до своего начальника, с важным видом долго держал телефон у уха, изображая работу мысли и недовольство нерасторопностью абонента. Толстушка недвусмысленно вопрошала взглядом. Нетерпеливый китайский студент сзади что-то мяукнул и коснулся рукава. Озадаченный молчанием Кашина Крикунов равнодушно скользнул по выпирающим прелестям голубоглазой продавщицы и, беззаботно махнув рукой, объявил:
— Ладно, давайте восемь… С собой.
Женщина разочарованно набросала в хрустящий бумажный пакет посыпанные пудрой пышки и подтолкнула его Крикунову, чтобы забыть того навсегда. Китайский студент вспыхнул под ее суровым взглядом и попытался вспомнить русские слова.
— Мне ээээээ… — Сколько? Четыре? — Спросила или приказала она строго.
— Э… — Китаец глупо улыбался.
— Посыпать? — Раздражаясь.
— Э… — Китаец опять вспотел и беспомощно завертел головой.
— Что ты экаешь, ты нормально говори! — Нерв натянулся поперек помещения и пригрозил лопнуть.
— Да! — Китаец и очередь облегченно вздохнули.
По-жирафьи бросая ноги, Крикунов перебежал Невский и шагнул в арку. Вскоре облезлая дверь углового подъезда захлопнулась за его спиной.
Крикунов не успел пройти и пролёта, как навстречу, шлёпая тапками, вылетел крайне возбуждённый Кашин. Такого лица своего шефа Крикунов не видел никогда. Оно было просто перекошено смесью изумления и надежды, счастьем и безнадегой одновременно. Царапнув взглядом, Кашин оттолкнул своего помощника и выбежал на улицу. Крикунов еле поспевал за своим шефом. Они выскочили из арки и побежали в сторону Казанского собора. Внезапно Кашин остановился и рявкнул:
— Ты видел ее? Девушка… С сумкой белой… Видел… Где она?
Крикунов, перепугано копаясь в памяти, прошепелявил:
— Нет. Какая девушка?
Кашин уже не слушал. Они подбежали к балюстраде собора. Игорь потерянно оглядывался, всматривался в лица, не обращая внимания на холод, на промокшие тапки, на свою потемневшую от дождя сиреневую футболку и вытянутые видавшие виды трико.
Кашин прикурил, почесал под лопаткой, неловко вывернув руку, вспомнил прошедшую ночь, плохую ночь.
Сегодня почти не спал. Много думал. Накручивал, накручивал, накручивал себя. Вглядывался в рябые щеки Луны. Под утро, наконец, провалился в липкое беспокойное забытье. Неясная тревога, как петля, сжала грудь, обернулась вокруг шеи, зашипела змеей в самое ухо что-то такое знакомое, но крайне неразборчивое. И вдруг вспомнилась капелька яда, что соскользнула по желобку зуба змеи на раздвоенный язык… сбежала на самый его кончик и, бликуя зеленым, начала увеличиваться и увеличиваться. И вот она уже со шкаф, вполовину комнаты, бурлящая болью и ненавистью. И уже совсем нечем дышать от ее близости, и руки не слушаются, и ноги гудят. Кашин вздрогнул, упал с кровати на пыльный пол, ударился и снова забылся на какое-то время — жалкий, одинокий и несчастный… Забулькало пиво из опрокинутой бутылки, причудливой лужицей замерло посреди комнаты, напомнив то ли чей-то профиль, то ли чей-то кошмар… Потом расплакался дождь, заколотил маленькими кулачками по карнизу и по испарителю кондиционера, где-то вскрикнула потревоженная машина… Плохая, плохая ночь… Встрепенулся телефон.
— Вещай.
— Игорь Сергеич, я уже выехал за Вами. Мне подняться? — Крикунов был, как всегда, переполнен придурковатой решимостью и иногда не понятной человеческой логике целеустремленностью. Игнорируя важное, он вдруг загорался неудержимым энтузиазмом к второстепенному, не по возрасту тщательно сосредотачивался на полутонах, и это приносило свои результаты, пусть не всегда ожидаемые. Но Кашин по-своему любил этого беззлобного парня. Любил, как любят деревенского сумасшедшего — и еды дадут из сочувствия к недугу, и рюмку поднесут на праздник, и подзатыльник могут отвесить, но дальше сеней не пустят. Вроде и пользы ноль-повдоль, но и без него как-то обыденно серо и отвратительно предсказуемо, никакой интриги.
— Купи пышек, чаю попьем и поедем.
Маленькая хрупкая женщина, прижимая к груди белую сумочку, торопливо пересекла двор и скрылась за углом.
Крикунов бросил машину на брусчатке возле театра эстрады на Большой Конюшенной и зашел в пышечную. Румяная продавщица женибельного возраста покосилась на молодого человека, втянула живот и сделала добрые участливые глаза. С целомудренной кротостью и покаянием в каждом движении она обслуживала небольшую очередь, состоящую в основном из студентов и любопытствующих иностранных пенсионеров неопределенного пола. Крикунов попытался вновь дозвониться до своего начальника, с важным видом долго держал телефон у уха, изображая работу мысли и недовольство нерасторопностью абонента. Толстушка недвусмысленно вопрошала взглядом. Нетерпеливый китайский студент сзади что-то мяукнул и коснулся рукава. Озадаченный молчанием Кашина Крикунов равнодушно скользнул по выпирающим прелестям голубоглазой продавщицы и, беззаботно махнув рукой, объявил:
— Ладно, давайте восемь… С собой.
Женщина разочарованно набросала в хрустящий бумажный пакет посыпанные пудрой пышки и подтолкнула его Крикунову, чтобы забыть того навсегда. Китайский студент вспыхнул под ее суровым взглядом и попытался вспомнить русские слова.
— Мне ээээээ… — Сколько? Четыре? — Спросила или приказала она строго.
— Э… — Китаец глупо улыбался.
— Посыпать? — Раздражаясь.
— Э… — Китаец опять вспотел и беспомощно завертел головой.
— Что ты экаешь, ты нормально говори! — Нерв натянулся поперек помещения и пригрозил лопнуть.
— Да! — Китаец и очередь облегченно вздохнули.
По-жирафьи бросая ноги, Крикунов перебежал Невский и шагнул в арку. Вскоре облезлая дверь углового подъезда захлопнулась за его спиной.
Крикунов не успел пройти и пролёта, как навстречу, шлёпая тапками, вылетел крайне возбуждённый Кашин. Такого лица своего шефа Крикунов не видел никогда. Оно было просто перекошено смесью изумления и надежды, счастьем и безнадегой одновременно. Царапнув взглядом, Кашин оттолкнул своего помощника и выбежал на улицу. Крикунов еле поспевал за своим шефом. Они выскочили из арки и побежали в сторону Казанского собора. Внезапно Кашин остановился и рявкнул:
— Ты видел ее? Девушка… С сумкой белой… Видел… Где она?
Крикунов, перепугано копаясь в памяти, прошепелявил:
— Нет. Какая девушка?
Кашин уже не слушал. Они подбежали к балюстраде собора. Игорь потерянно оглядывался, всматривался в лица, не обращая внимания на холод, на промокшие тапки, на свою потемневшую от дождя сиреневую футболку и вытянутые видавшие виды трико.
Страница 1 из 6
