Приближающийся праздник пытался растормошить давно наступившую календарную зиму. Мерцающие, липкие паутины гирлянд опутали большой безразличный город, заигрывая с бесснежным голым декабрем. Тот вяло отмахивался бесконечной оттепелью, спрыскивал дождем так и не увядшую зелень газонов, раскачивал шары на елках и большие нелепые фигуры надувных Дедов Морозов.
Добавить в моё избранное
18 мин, 52 сек 12520
Крикунову показалось даже, что он увидел слезы на щеках шефа, но скорее всего это был просто дождь.
Кашин плакал и курил. Наливал водку из квадратной бутылки и плакал. Крикунов вышел из игры еще полчаса назад и беспокойно спал, упершись лбом в немытый стол средь кислого запаха теплой квашеной капусты, табака, алкоголя и шпрот:
— Что ты экаешь…?! Что ты экаешь, бля?! Что ты…?!
Кашин выдохнул, забросил в себя еще полстакана водки, вздрогнул, не сдерживая отвращения то ли к себе самому, то ли к напитку, то ли к тираде перепившего Крикунова, поморщился:
— Да что ты можешь знать?! Да что вы все можете знать?! Понимаешь, Крикунов, у каждого в жизни есть человек… Понимаешь, у каждого… Человек, на фоне которого ты полное дерьмо… Ты вроде стараешься… Ты очень стараешься его не подвести… Ты никого никогда не подводил в жизни… Но именно на нем будет осечка… Ты покажешь себя в своем худшем свете… Ты будешь пытаться исправиться, ты — из кожи вон, но все равно у тебя ничего не получается… и ты опускаешься еще ниже… и ты проклинаешь себя… и ты рубаху рвешь на груди, но непременно вмешивается какой-то непредсказуемый фактор, какой-то грёбаный форс-мажор, и ты просто опускаешь руки… Но самое страшное знаешь что, Крикунов? — Кашин затянулся… — Самое страшное и больное это то, что он, человек тот, все тебе прощает… абсолютно всё… знаешь, с такой легкой улыбкой… и остается рядом… и не разочаровывается в тебе… а ты… да что ты… ты чувствуешь себя слабаком… развращенным самовлюбленным слабаком… и ничего не можешь поменять в себе… А потом вдруг тот человек пропадает… ОНА вдруг пропадает… в один миг выпадает из твоей жизни… как карта из колоды… ну, просто ты вдруг понимаешь это после очередного загула… когда непонятно зачем просыпаешься в мертвой, похожей на гроб, квартире… слушаешь тиканье часов, тупо следишь за дрожащей стрелкой… вспоминаешь последний разговор… и пыльная пустота скрипит над головой… и лишь скулящая шлюха-тоска выпрашивает водки… и вот ты уже жадно глотаешь эту теплую проворную мерзость… много… пока тебя не вытошнит прямо под ноги… но облегчение не приходит… вдруг ловишь себя на том, что деловито присматриваешься к трубе под потолком… агония чувств… Тебе так стыдно, что ты даже не ищешь ее… ты боишься той самой легкой улыбки… снисхождения, которое хуже осуждения… прощения, что само по себе уже наказание… Она делала мой день… Игорь плеснул еще из бутылки. Сделал огромный горячий глоток. Пошарил в хрустящем пакете, макнул пышку в баночку шпрот, закусил.
— Ну как же не искал?! Конечно, искал… Но у нее в Питере никого… В Новосибирск съездить так и не собрался… Думал, там она… Думал… Много думал… А потом постучалась Ревность. Как птица в окно ударилась… Аж дух захватило… С тех пор даже голубей на карнизе боюсь… А ты болел ревностью, Крикунов?
Крикунов выдохнул невкусно, промычал что-то скабрезное и снова забылся около пакета с пышками. Кашин продолжил:
— Это тебе, брат, не ангина. Тут полоскания не помогут… Ревность пережевывает тебя, как беззубая настырная старуха. Она не рвет в клочья твою плоть, а методично и неусыпно перемалывает тебя своими скользкими горячими деснами. И чем ближе к ночи, тем сложнее бороться с ней, тем невыносимее слушать ее чавканье, шепот ее… И сон уже похож на забытье, и Утра ждешь, как избавленья… Да, я ревнивец… Ревность — в какой-то степени мерило любви, между прочим… Знаешь, чего боятся влюбленные мужики? Молчишь… А я скажу… Они познали какое-то сверхдостоинство своей женщины, какую-то ее тайну… тайну ее исключительности, я бы сказал. Они гордятся, что эта тайна открыта только им и тщательно оберегают ее… Тщательно! Они боятся потерять право единоличного владения этой тайной… Кашин помнил последний разговор. Из фраз обрывков складывал картинку. Из обид и искреннего недоумения, из нежелания понять. Упрекал Её подспудно в своих собственных промахах и недальновидности. Принимал Её решение, конечно, но в итоге все равно скатывался под ноги собственному эгоизму. И, растирая виски дрожащими руками, кричал мысленно: «Ну, как ты могла?! Как ты могла?! Мне ведь больно!» Ну вот, опять мне… мне… мне… Эгоист, одним словом. Даже появился кислый привкус, и язык неприятно сдавило с боков. Захотелось очень холодной воды. Как в детстве. Как у бабушки в деревне. Когда лето казалось нескончаемым, а родители вечно молодыми и здоровыми… И впереди лишь ослепительный простор и огромное, непременно счастливое будущее… За окном быстро темнело. Крикунов похрапывал за столом. Кашин приходил в себя под контрастным душем. В сумерках мелькнул и исчез силуэт хрупкой девушки с белой сумкой.
Крикунов проснулся от толчка в плечо. В голове что-то ухнуло и затрещало.
— Крикунов, слышь, вали домой. Я такси вызвал. Завтра утром машину заберешь.
— Кашин любезно пригласил Борю к выходу.
С трудом обувшись, морщась от ломоты в затылке и щурясь на черные точки перед глазами, Крикунов шагнул за порог и глубокомысленно произнес, прощаясь:
— «И сон уже похож на забытье, и Утра ждешь, как избавленья»…
Кашин плакал и курил. Наливал водку из квадратной бутылки и плакал. Крикунов вышел из игры еще полчаса назад и беспокойно спал, упершись лбом в немытый стол средь кислого запаха теплой квашеной капусты, табака, алкоголя и шпрот:
— Что ты экаешь…?! Что ты экаешь, бля?! Что ты…?!
Кашин выдохнул, забросил в себя еще полстакана водки, вздрогнул, не сдерживая отвращения то ли к себе самому, то ли к напитку, то ли к тираде перепившего Крикунова, поморщился:
— Да что ты можешь знать?! Да что вы все можете знать?! Понимаешь, Крикунов, у каждого в жизни есть человек… Понимаешь, у каждого… Человек, на фоне которого ты полное дерьмо… Ты вроде стараешься… Ты очень стараешься его не подвести… Ты никого никогда не подводил в жизни… Но именно на нем будет осечка… Ты покажешь себя в своем худшем свете… Ты будешь пытаться исправиться, ты — из кожи вон, но все равно у тебя ничего не получается… и ты опускаешься еще ниже… и ты проклинаешь себя… и ты рубаху рвешь на груди, но непременно вмешивается какой-то непредсказуемый фактор, какой-то грёбаный форс-мажор, и ты просто опускаешь руки… Но самое страшное знаешь что, Крикунов? — Кашин затянулся… — Самое страшное и больное это то, что он, человек тот, все тебе прощает… абсолютно всё… знаешь, с такой легкой улыбкой… и остается рядом… и не разочаровывается в тебе… а ты… да что ты… ты чувствуешь себя слабаком… развращенным самовлюбленным слабаком… и ничего не можешь поменять в себе… А потом вдруг тот человек пропадает… ОНА вдруг пропадает… в один миг выпадает из твоей жизни… как карта из колоды… ну, просто ты вдруг понимаешь это после очередного загула… когда непонятно зачем просыпаешься в мертвой, похожей на гроб, квартире… слушаешь тиканье часов, тупо следишь за дрожащей стрелкой… вспоминаешь последний разговор… и пыльная пустота скрипит над головой… и лишь скулящая шлюха-тоска выпрашивает водки… и вот ты уже жадно глотаешь эту теплую проворную мерзость… много… пока тебя не вытошнит прямо под ноги… но облегчение не приходит… вдруг ловишь себя на том, что деловито присматриваешься к трубе под потолком… агония чувств… Тебе так стыдно, что ты даже не ищешь ее… ты боишься той самой легкой улыбки… снисхождения, которое хуже осуждения… прощения, что само по себе уже наказание… Она делала мой день… Игорь плеснул еще из бутылки. Сделал огромный горячий глоток. Пошарил в хрустящем пакете, макнул пышку в баночку шпрот, закусил.
— Ну как же не искал?! Конечно, искал… Но у нее в Питере никого… В Новосибирск съездить так и не собрался… Думал, там она… Думал… Много думал… А потом постучалась Ревность. Как птица в окно ударилась… Аж дух захватило… С тех пор даже голубей на карнизе боюсь… А ты болел ревностью, Крикунов?
Крикунов выдохнул невкусно, промычал что-то скабрезное и снова забылся около пакета с пышками. Кашин продолжил:
— Это тебе, брат, не ангина. Тут полоскания не помогут… Ревность пережевывает тебя, как беззубая настырная старуха. Она не рвет в клочья твою плоть, а методично и неусыпно перемалывает тебя своими скользкими горячими деснами. И чем ближе к ночи, тем сложнее бороться с ней, тем невыносимее слушать ее чавканье, шепот ее… И сон уже похож на забытье, и Утра ждешь, как избавленья… Да, я ревнивец… Ревность — в какой-то степени мерило любви, между прочим… Знаешь, чего боятся влюбленные мужики? Молчишь… А я скажу… Они познали какое-то сверхдостоинство своей женщины, какую-то ее тайну… тайну ее исключительности, я бы сказал. Они гордятся, что эта тайна открыта только им и тщательно оберегают ее… Тщательно! Они боятся потерять право единоличного владения этой тайной… Кашин помнил последний разговор. Из фраз обрывков складывал картинку. Из обид и искреннего недоумения, из нежелания понять. Упрекал Её подспудно в своих собственных промахах и недальновидности. Принимал Её решение, конечно, но в итоге все равно скатывался под ноги собственному эгоизму. И, растирая виски дрожащими руками, кричал мысленно: «Ну, как ты могла?! Как ты могла?! Мне ведь больно!» Ну вот, опять мне… мне… мне… Эгоист, одним словом. Даже появился кислый привкус, и язык неприятно сдавило с боков. Захотелось очень холодной воды. Как в детстве. Как у бабушки в деревне. Когда лето казалось нескончаемым, а родители вечно молодыми и здоровыми… И впереди лишь ослепительный простор и огромное, непременно счастливое будущее… За окном быстро темнело. Крикунов похрапывал за столом. Кашин приходил в себя под контрастным душем. В сумерках мелькнул и исчез силуэт хрупкой девушки с белой сумкой.
Крикунов проснулся от толчка в плечо. В голове что-то ухнуло и затрещало.
— Крикунов, слышь, вали домой. Я такси вызвал. Завтра утром машину заберешь.
— Кашин любезно пригласил Борю к выходу.
С трудом обувшись, морщась от ломоты в затылке и щурясь на черные точки перед глазами, Крикунов шагнул за порог и глубокомысленно произнес, прощаясь:
— «И сон уже похож на забытье, и Утра ждешь, как избавленья»…
Страница 2 из 6
