— Я бы хотел отклонить предложение о переводе в отдел по борьбе с нелегальной литературой. — Почему? Значительное повышение в должности и окладе, инспектор…
Добавить в моё избранное
6 мин, 25 сек 15107
А весёлая окраска плащей выгодно выделяется на безрадостном фоне тёмных стен и стального неба. Телеоператорам это нравится.
Прессы у входа чуть не больше чем демонстрантов. Пробраться мимо репортёров незамеченным невозможно, кто-то им шепнул — и все тут же бросаются наперерез:
— Инспектор! Инспектор! Вы считаете обвинения справедливыми?
— Правда ли, что вы лично руководили арестом?
Реагировать не стоит. Нет комментариев.
— В списке запрещённой литературы есть и книги Шекспира! Вы арестовали бы великого барда, если б могли? — кликушествует смазливая журналисточка, как ни странно, из феминистского журнала.
На это можно ответить:
— Если бы он торговал запрещённой литературой и угрожал сотруднику полиции при аресте — да!
Обвиняемый даёт показания в качестве свидетеля защиты.
Адвокат перечисляет его литературные премии — весьма впечатляющий послужной лист профессионала:
— Вы не только популярный автор, но и известный, как бы мягче сказать, литературовед?
— Да — Таким образом Вас можно, если дозволено так выразиться, считать экспертом в этой области.
— Конечно.
— Скажите, вы писали обычную книгу?
— Разумеется. Совершенно обыкновенную книгу.
— Вы ведь не создавали текст психотропного воздействия?
Прокурор вскакивает:
— Возражаю, адвокат задаёт наводящие вопросы Судья отрицательно качает головой:
— Я разрешу свидетелю ответить на вопрос. В качестве эксперта.
— В качестве эксперта? Хорошо. Любая книга — в определённой степени психотропный текст.
По рядам пробегает взволнованный шепоток. Журналисты хватаются за блокноты.
— Поясните, пожалуйста — Пояснить? Хорошо. Все знают о «психотропных книгах», погружающих читателей в иллюзорный мир. Вам кажется, что в этих книгах использованы особые грязные приёмы, что у них есть особенности, отличающие их от остальной литературы? Это не так. Как может быть, что книги, написанные века назад, всё чаще попадают в списки запрещённых к продаже? Все книги, всегда покупали только потому, что они позволяли читателям уйти от мира, в котором они страдали или просто скучали.
«Что он делает? Если присяжные уверятся, что все книги — наркотики, это ему не поможет. Это лишь подогревает самые тёмные предрассудки толпы» — шепчет знаменитый журналист на ухо коллеге-феминисточке.
Обвиняемый продолжает:
— Вы думаете, что нелегальные тексты распространяют на бумаге, потому что напечатанные тексты тяжелее контролировать, чем информацию в сети? Это не вся правда. Тексты на бумаге просто сильнее действуют. Необходимо переворачивать листы! Влияние тактильного контакта — верно, инспектор? Книга — это не просто предмет, это концентрированная идея. Чем больше книг вы запретите, тем сильнее будут действовать оставшиеся.
— Вы не отвечаете на вопрос. Объясните, писали ли вы психотропный текст.
— Хорошо. Я объясню. Книги сотнями лет меняли восприятие мира отдельным читателем, но некоторые из них влияют на всё общество, больше — на весь мир. Помните, «сначала было Слово»?! Это вроде бы обычные книги, вы даже не сочтёте их психотропными — именно потому, что они играют не сознанием одного человека, а всей Вселенной. Это книги, которые читает Бог! Я писал книги, я продавал книги, я следил, как мои книги воздействуют на людей. Теперь я готов, я напишу такой текст. Меня не интересует, к чему вы меня приговорите — я изменю мир. Если захочу — этого суда вообще никогда не будет «Понятно. Он будет строить защиту на временной невменяемости на почве запрета его книг», — шепчет звезда либеральной прессы своей соседке.
— Инспектор, расскажите нам об обстоятельствах ареста.
— И когда бродяга рванулся к двери, я прыгнул, пытаясь выхватить направленный на меня пистолет. Мы покатились по полу, я услышал грохот — мой напарник выстрелил в охранника, выскочившего из кладовки, опередив его на доли секунды. Я лежал на грязном оплёванном полу, пытаясь отвести руку с пистолетом, и увидел, как человек на диване медленно повернулся в нашу сторону. Да, я знаю, никто не подтверджает, что на диване кто-то был. Но я очень хорошо запомнил этого человека — у него были усталые удивлённые глаза. Я помню, мне хотелось объяснить ему, что происходит: «это — грязная работа, но её нужно сделать».
Потом он повернулся к окну, и тут же я услышал, как в кронах деревьев зашелестел ветер — словно страницы быстро пролистываемой книги.
Прессы у входа чуть не больше чем демонстрантов. Пробраться мимо репортёров незамеченным невозможно, кто-то им шепнул — и все тут же бросаются наперерез:
— Инспектор! Инспектор! Вы считаете обвинения справедливыми?
— Правда ли, что вы лично руководили арестом?
Реагировать не стоит. Нет комментариев.
— В списке запрещённой литературы есть и книги Шекспира! Вы арестовали бы великого барда, если б могли? — кликушествует смазливая журналисточка, как ни странно, из феминистского журнала.
На это можно ответить:
— Если бы он торговал запрещённой литературой и угрожал сотруднику полиции при аресте — да!
Обвиняемый даёт показания в качестве свидетеля защиты.
Адвокат перечисляет его литературные премии — весьма впечатляющий послужной лист профессионала:
— Вы не только популярный автор, но и известный, как бы мягче сказать, литературовед?
— Да — Таким образом Вас можно, если дозволено так выразиться, считать экспертом в этой области.
— Конечно.
— Скажите, вы писали обычную книгу?
— Разумеется. Совершенно обыкновенную книгу.
— Вы ведь не создавали текст психотропного воздействия?
Прокурор вскакивает:
— Возражаю, адвокат задаёт наводящие вопросы Судья отрицательно качает головой:
— Я разрешу свидетелю ответить на вопрос. В качестве эксперта.
— В качестве эксперта? Хорошо. Любая книга — в определённой степени психотропный текст.
По рядам пробегает взволнованный шепоток. Журналисты хватаются за блокноты.
— Поясните, пожалуйста — Пояснить? Хорошо. Все знают о «психотропных книгах», погружающих читателей в иллюзорный мир. Вам кажется, что в этих книгах использованы особые грязные приёмы, что у них есть особенности, отличающие их от остальной литературы? Это не так. Как может быть, что книги, написанные века назад, всё чаще попадают в списки запрещённых к продаже? Все книги, всегда покупали только потому, что они позволяли читателям уйти от мира, в котором они страдали или просто скучали.
«Что он делает? Если присяжные уверятся, что все книги — наркотики, это ему не поможет. Это лишь подогревает самые тёмные предрассудки толпы» — шепчет знаменитый журналист на ухо коллеге-феминисточке.
Обвиняемый продолжает:
— Вы думаете, что нелегальные тексты распространяют на бумаге, потому что напечатанные тексты тяжелее контролировать, чем информацию в сети? Это не вся правда. Тексты на бумаге просто сильнее действуют. Необходимо переворачивать листы! Влияние тактильного контакта — верно, инспектор? Книга — это не просто предмет, это концентрированная идея. Чем больше книг вы запретите, тем сильнее будут действовать оставшиеся.
— Вы не отвечаете на вопрос. Объясните, писали ли вы психотропный текст.
— Хорошо. Я объясню. Книги сотнями лет меняли восприятие мира отдельным читателем, но некоторые из них влияют на всё общество, больше — на весь мир. Помните, «сначала было Слово»?! Это вроде бы обычные книги, вы даже не сочтёте их психотропными — именно потому, что они играют не сознанием одного человека, а всей Вселенной. Это книги, которые читает Бог! Я писал книги, я продавал книги, я следил, как мои книги воздействуют на людей. Теперь я готов, я напишу такой текст. Меня не интересует, к чему вы меня приговорите — я изменю мир. Если захочу — этого суда вообще никогда не будет «Понятно. Он будет строить защиту на временной невменяемости на почве запрета его книг», — шепчет звезда либеральной прессы своей соседке.
— Инспектор, расскажите нам об обстоятельствах ареста.
— И когда бродяга рванулся к двери, я прыгнул, пытаясь выхватить направленный на меня пистолет. Мы покатились по полу, я услышал грохот — мой напарник выстрелил в охранника, выскочившего из кладовки, опередив его на доли секунды. Я лежал на грязном оплёванном полу, пытаясь отвести руку с пистолетом, и увидел, как человек на диване медленно повернулся в нашу сторону. Да, я знаю, никто не подтверджает, что на диване кто-то был. Но я очень хорошо запомнил этого человека — у него были усталые удивлённые глаза. Я помню, мне хотелось объяснить ему, что происходит: «это — грязная работа, но её нужно сделать».
Потом он повернулся к окну, и тут же я услышал, как в кронах деревьев зашелестел ветер — словно страницы быстро пролистываемой книги.
Страница 2 из 2
