Марыськина

— чуть не взвизгнула Марыськина.»

— Я же разорвусь! Ой!«у нее все-таки вырвалось, когда она грохнулась на пол под елкой, глядя на покачивающийся перед носом ярко-красный шарик. Через несколько секунд шарик заменила довольная Настя.»

— Здорово я тебя, да? — гордо спросила она.

Марыськина пощупала голову (голова была на месте), руки, ноги, поглядела на болтающуюся гирлянду, у которой был только шелестящий кончик, и кивнула, широко улыбнувшись.

Ветер поднялся поздним вечером, когда все уже собрались в чуме у огня, и он никого не мог напугать, как ни старался. Мама послушала, как он воет снаружи и бьется о стены, и предложила:

— Давайте сделаем вид, что испугались! Вон как ветер старается, ему будет приятно!

И тогда они и правда притворились, будто испугались. Залезли все вместе под большое одеяло, вышитое бабушкой Айной, взяли соленого мяса, потому что никак нельзя прятаться от ветра и холода на пустой желудок, зажгли коричневую глиняную плошку с топленым жиром внутри, и мама подкрутила фитиль, чтобы он не чадил. Огонь в очаге развели пожарче, а потом начали рассказывать сказки, прижавшись друг к другу покрепче, и ветер за стеной гудел уже довольно, а не сердито — его встретили как надо.

Уже совсем ночью Марыськина выползла из-под одеяла и тихонько выглянула наружу. Ветер носил белый снежный пух, кружил его, засыпал им землю, и чум тоже засыпал, как медвежью берлогу, в которой сладко спать до самой весны. Марыськина умиротворенно вздохнула и улыбнулась.

Метель вокруг чума все еще мела, когда она уснула.

Утром мама проснулась рано-рано, еще до рассвета. В чуме было совсем темно, только чуть светились красным угли в очаге. Рядом ровно дышал спящий папа, маленькая Настя причмокнула и мечтательно вздохнула, а Марыськина, не просыпаясь, хищно пробормотала:

— Я тебя поймааааю… И никто на свете не знал, что мама уже не спит, а слушает их дыхание, потрескивание углей и утреннюю уютную тишину снаружи. Вчерашний ветер улетел куда-то, и теперь там было просто удивительно тихо, и мама прислушивалась к этому, пока не задремала снова.

Снаружи чирикнула птичка, коротко и задорно. Потом — еще одна, и еще, так что через совсем скоро поднялся настоящий гомон, от которого папа проснулся, зевнул и спросил:

— Чего это они так расчирикались?

— Они просто так разговаривают! — отозвалась Настя.

— Они обсуждают план охоты на лис, — веско решила Марыськина, которая вчера своими глазами видела, как лисица впилась зубами в крыло маленькой серой птичке, отбила птичку и показала лисице кулак. Лисица убежала сердитая и долго кралась следом по кустам. Иногда Марыськина оборачивалась и показывала ей язык.

— Это просто весна пришла, — сказала мама.

— Вчера же была метель?

— Это не метель, — мама улыбнулась.

— Это прилетали белые гагары, которые на лапках земное тепло носят. Потому и лапки у них черные.

Она отодвинула занавеску у входа в чум, впуская прохладное бело-голубое утро. Белым-бело было все вокруг, от сопок и до чернеющего вдалеке леса. Голубым было небо и длинные тени, лежащие на поле.

— Замело… — протянула Марыськина, высовываясь из-под ее руки.

— А ты говорила — весна!

— Это не снег.

На белое поле упал солнечный луч, и оно ожило. Хлопнули крыльями белые гагары, спящие бок о бок, вытянули длинные шеи, принялись чистить перья.

Марыськина ойкнула, потом ахнула, зажав рот обеими руками и округлив глаза, а потом шепотом, чтобы их не спугнуть, закричала:

— Папа! Наська! Идите сюда скорей!

Настя подскочила к ним первой, сгоряча выбежав босиком из теплого чума прямо на землю, и тут же взвизгнула — сначала от холода, а потом от восхищения. Между пальцев ее ног зеленела первая трава — не трава даже, а еще совсем маленькая травка на по-весеннему черной земле. Черной земля была и под лапками гагар, прорастала травой, пахла так, как она пахнет после дождя, и еще немного — талой водой.

Гагары взмахнули крыльями — зашумело, как ветер в кронах деревьев, — и взлетели. Закружились метелью в воздухе, белые птицы, белые перья, поднялись в небо облаком и умчались — а с ними улетела и зима. Вдали, у сопок, зазвенел ручей, качнулись, выпрямляясь после сброшенных снежных шапок, деревья.

Мама глубоко вздохнула, щурясь на солнце.

— Вот и домой пора, — сказала она.

— Только сначала посмотрим, как все засыпают, да? — спросила Марыськина, и мама кивнула, улыбнулась и погладила ее по голове.

Бабушка в темной холодной воде, в домике изо льда и ила устраивается шить из кож оленьими жилами рукавицы и чуни, расшивать их цветным бисером. В следующем году обновки получат и мама, и папа, и Настя, и Марыськина — все со своим узором, лучше бабушки никто не вышивает.

Выйдет летом дедушка, любящий рыбу, грибы и папоротник с черемшой, накоптит, насолит, насушит столько, что и не съесть.