Я сижу за письменным столом, подперев щеку кулаком. Смотрю в окно. Там за меловыми сугробами и черными лапами елей открывается вид на пустую белую гладь замерзшего озера, на розовое вечернее небо в клочьях сизых облаков.
Добавить в моё избранное
4 мин, 28 сек 7279
В камине трещат поленья, мне тепло. Но за окнами, подернутыми влагой конденсата, гуляет ветер, скрипит припорошенными снегом качелями во дворе.
Ровно год назад, 14 февраля, все было точно так же. Я сидел тут же, за столом, перед пишущей машинкой, смотрел на озеро и закат.
Но тогда, год назад, звуков было больше.
По паркету за моей спиной топал, пыхтя и тявкая, подозрительно зыркая глазками из-под длинной черной челки, Янин ризеншнауцер.
Качели скрипели, как теперь, но на них не было слоя снега. На них, свесив ноги в сапожках, сидела Света. Она радостно повизгивала, а Олег с Ваней, молодецки хекая, раскачивали ее. И Маша смеялась и хлопала в ладоши, крича «чур, я следующая!» Точно так же трещали дрова в камине, кидая на решетку редкие искры, и на столе передо мной стояла бутылка вина и стакан.
Год назад я бодро клацал клавишами пишущей машинки, теперь же она укоризненно молчит.
В доме я один. Если не считать того, кто терпеливо ждет на втором этаже. Но пока рано думать о нем.
Я смотрю на лист, торчащий из пишущей машинки, и автоматически пробегаю по нему глазами, ища пропущенные запятые.
Беру стакан и делаю хороший глоток. В прошлом году к вину предлагались жареные на гриле румяные сосиски по-баварски и хрустящие черные тосты с чесночным маслом. Еще был покрытый корочкой шипящий шашлык в гранатовом маринаде, с толстыми луковыми кольцами и помидорами черри, нанизанными на шампуры. Его готовил Олег. Кулинария никогда не была моей сильной стороной. Мое фирменное блюдо — размороженная в микроволновке пицца.
Теперь, когда подходит к концу вторая бутылка, вино согревает меня изнутри, придает приятную легкость мыслям, я могу различить еще один звук.
На втором этаже клацает маятник напольных часов. У часов примечательная история. В 45-м, в счет репараций с повергнутого врага, часы перекочевали в ставку моего деда, назначенного комендантом игрушечного саксонского городишки. К часам прилагался дубовый гарнитур, позаимствованный в многоуровневом бункере, обнаруженном дедовскими «чудо-богатырями». Помпезный проект и параноидальная сложность конструкции намекали, кому предназначалось убежище. Но бабкины охи и ахи про «нехорошую историю» гарнитура дед отверг, как классово чуждые.
В состав гарнитура вместе с часами входил выполненный в той же манере дубовый шкаф, покрытый сложной резьбой. Он стоял на втором этаже, в спальне.
Еще был набор прекрасных стульев, но бушующие вихри исторических перемен отделили их от собратьев и унесли в неизвестном направлении.
В 94-м, когда наши танки покидали игрушечные саксонские городки под радостные застольные песни тружеников-бюргеров, дед, уже маститый писатель, лауреат, автор незабвенных романов «Равнение на флаг!» и«Друзья с БАМа», а также стихотворного цикла про «Товарища Лешку шестнадцати лет», настоял, чтобы вышеупомянутые предметы обстановки из комендантской резиденции покинули германские земли вместе с танковым полком, которым теперь командовал отец. А затем перекочевали сюда, в дедов загородный дом.
Теперь на дворе 2009-й. Дед по-прежнему улыбается с фотографии на стене, где он молод и жгуче красив, и на полосатом пиджаке посверкивает звезда и недавно врученный товарищем Первым орден Ленина. Выстроились в ряд в стенном шкафу тома с золотым тиснением, наследие ушедшего титана.
И ходит влево-вправо маятник напольных часов, выбивая завораживающий ритм.
Вино кончилось. Я встаю из-за стола, скрипя паркетом, иду в кухню. Возясь со штопором и ломкой пробкой, какие всегда отличают алкогольную продукцию республики Чили, я смотрю на диванчик в углу. Вспоминаю прошлый год.
Я точно так же мучился с пробкой. Яна сидела на диванчике, держа на отлете правую руку, с зажатой между тонких пальцев ментоловой сигареткой, а левой поддерживая локоть правой и высокую грудь, обтянутую свитером. Смотрела на меня и молчала, а пробка никак не поддавалась. Я чертыхнулся и спросил, не могла бы она перестать пялиться.
— Собираешься накидаться? — спросила она.
— Стоило ли для этого звать ребят?
— У нас же день влюбленных, — сказал я, снова принимаясь крутить штопор.
— Вечер пятницы, два выходных впереди. Загородные прогулки, свежий воздух… Чем плохо? Или ты, может быть, не влюблена?
Яна промолчала, стряхивая пепел в массивную резную пепельницу-носорога, подарок деду от каких-то ответственных товарищей из стран третьего мира.
— Ты можешь хотя бы притвориться, что тебе весело, — посоветовал я.
— Знаешь, искусственная улыбка, иногда срабатывает? Сначала заставляешь себя улыбаться, потом хорошее настроение само приходит к тебе.
— Тебе искусственные улыбки не нужны, — сказала Яна, смахивая со лба светлую прядь.
— Тебе, главное, на грудь принять. И все, веселье всем обеспечено. Особенно окружающим.
Ровно год назад, 14 февраля, все было точно так же. Я сидел тут же, за столом, перед пишущей машинкой, смотрел на озеро и закат.
Но тогда, год назад, звуков было больше.
По паркету за моей спиной топал, пыхтя и тявкая, подозрительно зыркая глазками из-под длинной черной челки, Янин ризеншнауцер.
Качели скрипели, как теперь, но на них не было слоя снега. На них, свесив ноги в сапожках, сидела Света. Она радостно повизгивала, а Олег с Ваней, молодецки хекая, раскачивали ее. И Маша смеялась и хлопала в ладоши, крича «чур, я следующая!» Точно так же трещали дрова в камине, кидая на решетку редкие искры, и на столе передо мной стояла бутылка вина и стакан.
Год назад я бодро клацал клавишами пишущей машинки, теперь же она укоризненно молчит.
В доме я один. Если не считать того, кто терпеливо ждет на втором этаже. Но пока рано думать о нем.
Я смотрю на лист, торчащий из пишущей машинки, и автоматически пробегаю по нему глазами, ища пропущенные запятые.
Беру стакан и делаю хороший глоток. В прошлом году к вину предлагались жареные на гриле румяные сосиски по-баварски и хрустящие черные тосты с чесночным маслом. Еще был покрытый корочкой шипящий шашлык в гранатовом маринаде, с толстыми луковыми кольцами и помидорами черри, нанизанными на шампуры. Его готовил Олег. Кулинария никогда не была моей сильной стороной. Мое фирменное блюдо — размороженная в микроволновке пицца.
Теперь, когда подходит к концу вторая бутылка, вино согревает меня изнутри, придает приятную легкость мыслям, я могу различить еще один звук.
На втором этаже клацает маятник напольных часов. У часов примечательная история. В 45-м, в счет репараций с повергнутого врага, часы перекочевали в ставку моего деда, назначенного комендантом игрушечного саксонского городишки. К часам прилагался дубовый гарнитур, позаимствованный в многоуровневом бункере, обнаруженном дедовскими «чудо-богатырями». Помпезный проект и параноидальная сложность конструкции намекали, кому предназначалось убежище. Но бабкины охи и ахи про «нехорошую историю» гарнитура дед отверг, как классово чуждые.
В состав гарнитура вместе с часами входил выполненный в той же манере дубовый шкаф, покрытый сложной резьбой. Он стоял на втором этаже, в спальне.
Еще был набор прекрасных стульев, но бушующие вихри исторических перемен отделили их от собратьев и унесли в неизвестном направлении.
В 94-м, когда наши танки покидали игрушечные саксонские городки под радостные застольные песни тружеников-бюргеров, дед, уже маститый писатель, лауреат, автор незабвенных романов «Равнение на флаг!» и«Друзья с БАМа», а также стихотворного цикла про «Товарища Лешку шестнадцати лет», настоял, чтобы вышеупомянутые предметы обстановки из комендантской резиденции покинули германские земли вместе с танковым полком, которым теперь командовал отец. А затем перекочевали сюда, в дедов загородный дом.
Теперь на дворе 2009-й. Дед по-прежнему улыбается с фотографии на стене, где он молод и жгуче красив, и на полосатом пиджаке посверкивает звезда и недавно врученный товарищем Первым орден Ленина. Выстроились в ряд в стенном шкафу тома с золотым тиснением, наследие ушедшего титана.
И ходит влево-вправо маятник напольных часов, выбивая завораживающий ритм.
Вино кончилось. Я встаю из-за стола, скрипя паркетом, иду в кухню. Возясь со штопором и ломкой пробкой, какие всегда отличают алкогольную продукцию республики Чили, я смотрю на диванчик в углу. Вспоминаю прошлый год.
Я точно так же мучился с пробкой. Яна сидела на диванчике, держа на отлете правую руку, с зажатой между тонких пальцев ментоловой сигареткой, а левой поддерживая локоть правой и высокую грудь, обтянутую свитером. Смотрела на меня и молчала, а пробка никак не поддавалась. Я чертыхнулся и спросил, не могла бы она перестать пялиться.
— Собираешься накидаться? — спросила она.
— Стоило ли для этого звать ребят?
— У нас же день влюбленных, — сказал я, снова принимаясь крутить штопор.
— Вечер пятницы, два выходных впереди. Загородные прогулки, свежий воздух… Чем плохо? Или ты, может быть, не влюблена?
Яна промолчала, стряхивая пепел в массивную резную пепельницу-носорога, подарок деду от каких-то ответственных товарищей из стран третьего мира.
— Ты можешь хотя бы притвориться, что тебе весело, — посоветовал я.
— Знаешь, искусственная улыбка, иногда срабатывает? Сначала заставляешь себя улыбаться, потом хорошее настроение само приходит к тебе.
— Тебе искусственные улыбки не нужны, — сказала Яна, смахивая со лба светлую прядь.
— Тебе, главное, на грудь принять. И все, веселье всем обеспечено. Особенно окружающим.
Страница 1 из 2
