Поле спускалось вниз, к подножию холма, и скрывалось в деревьях — под тёмной сенью высоких сосен, изо всех сил тянущихся к солнцу со склона глубокого оврага, за частыми яворовыми зарослями и деревцами, цепкими кустами малины и крыжовника, сокрытый мягкими тяжёлыми зелёными лапами елей, струился ручеёк. Он круто поворачивал меж холмами, ширился, уносил за собой жёлтые иголки елей и сосен, задевал каплями склонившийся к нему папоротник, и весёло журчащими перекатами выходил наружу близ поселения Балтень.
Добавить в моё избранное
5 мин, 46 сек 944
Вода пахла хвоей и травой, как в сосновом бору после дождя — для питья лучшей и не найти, разве что святая — путник закрутил крышку и повесил плоскую округлую баклагу обратно на пояс.
Смеркалось… Человек вёл лошадь в поводу по берегу ручья, прячась в зарослях явора, и вскоре скрылся за ними, совсем уйдя от большака, шедшего недалече от деревни, зато сама большая дорога была пред ним как на ладони — пустынная, сереющая в угасающем свете дня, с глубокими выбоинами от телег и возов проходивших мимо купцов, переселенцев с юга и паломников — однако уходить далеко он не собирался: урожаю на сём холму не дано было созреть полностью, ибо ранним утром, когда местные встанут доить коров и выгонять на пастбище овец, его потопчут тысячи подкованных копыт и ног человеческих, и только от путника и зависело, чьей победа будет.
Была то игра не на ум воеводский, как в битве большой, а на скорость да деньги звенящие — кто кого подкупит, убедит, заманит, быстрей соберётся да вдарит неожиданней. А урожаю румынскому… да чего ему сделается? Столько уж господарей пережили крестьяне валашские, столько боен на их полях было, что плуга почитай на каждом шагу в обломки мечей да сабель врезаются, а с голоду всё люди не передохли. И сию драку переживут, и господаря следующего.
Темнело… Колеблющиеся сумерки подёргивались тьмою, игрались тени меж собою да деревья шептались вверху, лаская ветви друг друга — лес чернел, мрачнел и пух, возвышаясь над путником громадою: мелькали, перебегали средь дерев черные тени, шуткуя, аки струны кобзы дёргая сердце страхом.
Но путнику было просто неприятно, а место навевало печаль и грусть… Не было в лесу больших троп да мест приметных вовсе не из лени людской — топи в нём начинались Балтенские, бездонные да туманные: говаривали люди в корчме местной, что знавали старики пути извилистые чрез болота насквозь, да всё равно ходить боялись, а коль и разу не пройдёшь, не запомнишь, вот и не осталось знающих — плескалися в бочагах кикиморы да водяные, а утопленники выходили на тропы помощи просить, да так и затягивали с собою живых в трясину цепучую, а потом уж те вместе с ними ходили по болоту, плача о горькой судьбе… Сказывал парень один, надравшись лихо, что дед его лет восемь назад сгинул бесследно во топях, да не безвестно — шёл из стольного града Тырговиште отряд воинский, да не простой, а с самим господарем Дракулом во главе: приняли бой они от господаря нынешнего близ Балтени, да проиграли и отступать решились — пришёл гонец в корчму деревенскую да говорит, кто тут, мол, тропы в топях Балтенских знает, а дед этот и вызвался… Никого боле не видели живыми — ни деда, ни воинов, ни господаря… Пора было уходить — если и собрался драться князь Владислав, предателем предупреждённый, то заночевал где-то близко, а о той ошибке уже другие лазутчики прознают: значит то лишь, что Дракула первым нападёт, ибо нельзя спускать промахи подобные.
Путник поднялся с земли, размял спину, потянулся, снял с сучка поводья задремавшей было лошади и последний раз взглянул на лес… Стук!
Рука метнулась к рукояти сабли.
Тык-дык-тык-дык!
Путник резко обернулся к большаку… Серая пыль лежала на дороге, пустынно и тихо, аки на погосте в полночь… Тык-дык-тык-дык!
Стучали копыта, скакала сотня всадников, неслась прямо на путника… Но даже земли не дрожало, ни ветки не дёргалось! Надвигающийся ледяной ужас проморозил спину путника, напряглись, но не сдвинулись с места ноги, закаменели руки, и шею стиснуло в тисках, что ни вздохнуть, ни охнуть — оно неслось, приближалось, пробирало до костей, смерть-смерть-смерть… Ледяной ветер пронёсся мимо, унёс окаменелость и лёд, и путник едва не упал на колени, когда с рукояти сабли соскользнула рука… «Обернись»… Путник тряхнул головой, сбив с неё капюшон, и лунный свет выбелил его худое лицо.
«Посмотри на нас»… Медленно, не в силах противиться любопытству своему природному да голосу, на тысячи колокольчиков звенящему, обернулся путник… Серебрился туман над ручьём, вздымался да закручивался над кустами яворовыми… в головы человеческие, за ними в тела, кольчугами одетые… в коней гнедых, в копья острые… в знамя алое с золотым драконом, на ветру в безветрие колышащееся… И тут призраки сорвались с места в бешеный галоп, как никогда б при жизни не смогли — и путник, в беспамятстве завороженный сотнею призрачных голосов, кинулся за ними.
Нет, никогда б не догнать ему конный отряд, коли б не светился оный во тьме плесневело зелёным — мелькал огонёк меж деревьев, исчезая мгновенно, вспыхивал вновь вперёди. Ловко скакал по булькающим кочкам путник, перепрыгивал бочаги, будто сила его неведомая от трясины хранила — ни запнулся, ни задержался, бежал и бежал за своим огоньком в туман бездонных топей Балтенских, пока к поляне не выскочил, да оступился — отпрыгнул он на землю твёрдую, выплюнула трясина ногу его в сапоге остроносом, да на прощанье булькнула ехидно…
Смеркалось… Человек вёл лошадь в поводу по берегу ручья, прячась в зарослях явора, и вскоре скрылся за ними, совсем уйдя от большака, шедшего недалече от деревни, зато сама большая дорога была пред ним как на ладони — пустынная, сереющая в угасающем свете дня, с глубокими выбоинами от телег и возов проходивших мимо купцов, переселенцев с юга и паломников — однако уходить далеко он не собирался: урожаю на сём холму не дано было созреть полностью, ибо ранним утром, когда местные встанут доить коров и выгонять на пастбище овец, его потопчут тысячи подкованных копыт и ног человеческих, и только от путника и зависело, чьей победа будет.
Была то игра не на ум воеводский, как в битве большой, а на скорость да деньги звенящие — кто кого подкупит, убедит, заманит, быстрей соберётся да вдарит неожиданней. А урожаю румынскому… да чего ему сделается? Столько уж господарей пережили крестьяне валашские, столько боен на их полях было, что плуга почитай на каждом шагу в обломки мечей да сабель врезаются, а с голоду всё люди не передохли. И сию драку переживут, и господаря следующего.
Темнело… Колеблющиеся сумерки подёргивались тьмою, игрались тени меж собою да деревья шептались вверху, лаская ветви друг друга — лес чернел, мрачнел и пух, возвышаясь над путником громадою: мелькали, перебегали средь дерев черные тени, шуткуя, аки струны кобзы дёргая сердце страхом.
Но путнику было просто неприятно, а место навевало печаль и грусть… Не было в лесу больших троп да мест приметных вовсе не из лени людской — топи в нём начинались Балтенские, бездонные да туманные: говаривали люди в корчме местной, что знавали старики пути извилистые чрез болота насквозь, да всё равно ходить боялись, а коль и разу не пройдёшь, не запомнишь, вот и не осталось знающих — плескалися в бочагах кикиморы да водяные, а утопленники выходили на тропы помощи просить, да так и затягивали с собою живых в трясину цепучую, а потом уж те вместе с ними ходили по болоту, плача о горькой судьбе… Сказывал парень один, надравшись лихо, что дед его лет восемь назад сгинул бесследно во топях, да не безвестно — шёл из стольного града Тырговиште отряд воинский, да не простой, а с самим господарем Дракулом во главе: приняли бой они от господаря нынешнего близ Балтени, да проиграли и отступать решились — пришёл гонец в корчму деревенскую да говорит, кто тут, мол, тропы в топях Балтенских знает, а дед этот и вызвался… Никого боле не видели живыми — ни деда, ни воинов, ни господаря… Пора было уходить — если и собрался драться князь Владислав, предателем предупреждённый, то заночевал где-то близко, а о той ошибке уже другие лазутчики прознают: значит то лишь, что Дракула первым нападёт, ибо нельзя спускать промахи подобные.
Путник поднялся с земли, размял спину, потянулся, снял с сучка поводья задремавшей было лошади и последний раз взглянул на лес… Стук!
Рука метнулась к рукояти сабли.
Тык-дык-тык-дык!
Путник резко обернулся к большаку… Серая пыль лежала на дороге, пустынно и тихо, аки на погосте в полночь… Тык-дык-тык-дык!
Стучали копыта, скакала сотня всадников, неслась прямо на путника… Но даже земли не дрожало, ни ветки не дёргалось! Надвигающийся ледяной ужас проморозил спину путника, напряглись, но не сдвинулись с места ноги, закаменели руки, и шею стиснуло в тисках, что ни вздохнуть, ни охнуть — оно неслось, приближалось, пробирало до костей, смерть-смерть-смерть… Ледяной ветер пронёсся мимо, унёс окаменелость и лёд, и путник едва не упал на колени, когда с рукояти сабли соскользнула рука… «Обернись»… Путник тряхнул головой, сбив с неё капюшон, и лунный свет выбелил его худое лицо.
«Посмотри на нас»… Медленно, не в силах противиться любопытству своему природному да голосу, на тысячи колокольчиков звенящему, обернулся путник… Серебрился туман над ручьём, вздымался да закручивался над кустами яворовыми… в головы человеческие, за ними в тела, кольчугами одетые… в коней гнедых, в копья острые… в знамя алое с золотым драконом, на ветру в безветрие колышащееся… И тут призраки сорвались с места в бешеный галоп, как никогда б при жизни не смогли — и путник, в беспамятстве завороженный сотнею призрачных голосов, кинулся за ними.
Нет, никогда б не догнать ему конный отряд, коли б не светился оный во тьме плесневело зелёным — мелькал огонёк меж деревьев, исчезая мгновенно, вспыхивал вновь вперёди. Ловко скакал по булькающим кочкам путник, перепрыгивал бочаги, будто сила его неведомая от трясины хранила — ни запнулся, ни задержался, бежал и бежал за своим огоньком в туман бездонных топей Балтенских, пока к поляне не выскочил, да оступился — отпрыгнул он на землю твёрдую, выплюнула трясина ногу его в сапоге остроносом, да на прощанье булькнула ехидно…
Страница 1 из 2
