Фатум

И тут, я всеми чувствами ощутил его присутствие в каждой мысли, в каждом уголке моего разума. Он, не отводя взгляда, приклонился ко мне, и хоровым, словно одновременно говорили несколько человек разного пола и возраста, голосом произнёс:

— Исцелить тебя… — Всё взял? — спросила Она по дороге к машине. Ты взглянул Ей в глаза, в очередной раз ощутив безграничное счастье в груди.

— Да.

— Паспорт? — снова спрашивает Она, а ты хочешь ответить: «Я люблю тебя». Но нельзя — сейчас не к месту, поэтому:

— Да, взял.

— Страховку?

«Я люблю тебя».

— В бардачке.

— А сумки проверил?

«Я люблю тебя».

— Лена, мы не первый раз в дороге, — нарочито укоризненно смотришь на Неё.

— Ну всё, всё. Молчу.

— нет, ты не хочешь, чтобы она молчала. Пускай говорит, что угодно, только бы слышать её голос… — Вот и молодец.

Хлопки дверей. Пристегнув ремень, ты на секунду пожалел, что надо смотреть на дорогу. Урчание двигателя. Её рука нежно ложится поверх твоей. Вопросительно смотришь на Неё… — Я люблю тебя.

— ласково мурлычет она и отводит взгляд.

Машина тронулась с места.

— Я тоже… Щёлк!

Он, молча, смотрит на меня. Я, молча, смотрю на револьвер. Револьвер лежит на столе. Где-то вдалеке, пробившись сквозь «Бурю» Бетховена, послышались раскаты грома.

— Не торопись, Макс. Возможно, сейчас ты умрёшь. Подумай об этом. Времени у нас много, — Он облокотился на стол, соединил кончики пальцев, — ты ведь собирался исцелить этот мир. Буквально. Выучился на врача. Горы хотел свернуть. Умрёшь, и всему конец. Жалеешь? Можешь не отвечать, я, итак, знаю… — Да что ты знаешь?! — я поднял взгляд.

— Плевать я хотел на мир, плевать мне на всё это, — ткнул пальцем в сторону окна, переходя на крик, — какое мне дело до мира, в котором Её нет?!

Я судорожно схватил револьвер и приставил дуло к виску. Зажмурился… — Наконец-то мы смогли выбраться загород, — Она глядит на заполонившие небо тучи.

— Не мы одни, — ты скептично посмотрел на вереницу машин впереди, — успеть бы к вечеру.

— Не будь букой, успеем, — Она высунула голову из окна и уставилась вдаль.

— Лен, сядь нормально… — Макс, там, кажется, авария, — Она вернулась в машину. Закрыла окно. Ты приготовился к далеко не приятному зрелищу.

Едущая впереди машина, свернула налево, открыв обзор.

— Лена, закрой глаза, — нет, такое Ей видеть нельзя.

— Не вздумай смотреть.

— Хорошо, — произнесла она почти шёпотом.

Аварии на этом участке не редкость — дорога виляет. Впереди поворот налево. «Серато» занесло и, судя по следу от шин, она, повернув на девяносто градусов, на большой скорости врезалась в«Девятку». «Скорая», полиция, кровь на асфальте. Ты сильнее надавил на педаль газа — хочешь быстрее уехать отсюда.

— Всё? — чуть слышно спросила Она.

— Да. Ты как?

— Ничего. Есть что-нибудь от головы?

— Аптечка в бардачке, — ты взглянул на Неё.

И тут… всё случилось совсем не как в фильмах: время не остановилось, ты не увидел, как Её хрупкое тело поднимается в воздух и через долю секунды возвращается назад из-за раскрывшейся подушки безопасности. Ремень… почему он не был пристёгнут? Твой пристегнут — ты жив, она нет: струйка чёрной крови стекает из носа, каштановые волосы безобразно разбросаны по лицу, голова безвольно повисла… ох, Лена… Лена… Лена… И ты, очнувшийся через несколько секунд и взглянувший на произошедшее, лезешь рукой в бардачок пытаясь найти аптечку, голова кружится, грудь болит, но ты упорно роешься там. Почему-то тебе кажется, что как только ты найдешь аптечку, всё будет в порядке… не будет. Почему она не пристегнулась? Почему ты не обратил на это внимания? Почему все вышло именно так?!

Что ж, ты жив, что дальше: «Скорая», больница, полиция, кабинет психотерапевта, дом и тонны, тонны транквилизаторов. Потому что дома, словно в аду — закольцованные воспоминания снова и снова прокручиваются в голове, её рука ложится поверх твоей: «Я люблю тебя», каштановые волосы безобразно разбросаны по лицу… и ты сидишь, уставившись в никуда, стеклянными глазами, пока усталость не берет верх, укутывая спасительной тьмой… Щёлк!

Четыре пули.

— Тогда почему ты здесь? В мире, до которого тебе нет дела? — он протянул руку к револьверу.

— Что не даёт тебе уйти? Страх! Ты не мученик, нет, ты всего лишь трус… Он говорит, говорит много и он прав. Прав во всем! Или нет? В одном он всё-таки ошибается, — смерть тебя не пугает. Не страх не дал тебе шагнуть с парапета, а желание жить. И ты боялся его признать… Жажда жизни и боль от потери близкого человека, смешавшись воедино, взорвались в твоей голове. И осталась лишь пустота… Два года, словно в анабиозе.

Боёк, под напором спускового крючка, срывается с места и встречается с пустотой в каморе.