Мокрицы

— Мокрицы, как говорят нехорошие люди. Но я Серый, а вон тот, — он махнул влево, на кучу тряпья, — Кыр. Теперь и ты с нами.

— Приятно, я Андрей, — ответил он заученно.

— А… что это значит?

— Болеем мы. А так — добрейшей души люди! Вот те крест! — и безлицая рожа размашисто перекрестилась, захохотала, отчего кожа у рта сморщилась и пошла валиками.

Он решил, что ему снится кошмар, попытался проснуться. Нет, не выходит. Откуда-то выплыло знание, что спящие не чувствуют запахи — он потянул носом: от гостей несло канализацией, гнилью и грибами.

— Не нравится запашок? — Серый прищурил глаза, превратившись в гротескную маску.

— И дым отечества нам сладок и приятен… Кыр, бери одеяла и вещи, пора уходить. Ты с нами?

— Куда?

— Домой, в родную трубу. Пойдём, тебя же ищут.

— Кто? — Он никак не мог взять в толк, о чем толкует этот страшный человек. Какая-то труба, мокрицы, преследователи… Да у него же паранойя!

— Расисты. Землю — рабочим, заводы — крестьянам, смерть — мокрицам! Не понимаешь? Кыр, ты таких идиотов видел?

Из угла замычали.

— И я не видел. Ну, сиди тут, жди. Если припрет — мы в трубе. Знаешь?

Он кивнул — труба, из которой выплескивались нечистоты прямо в реку, торчала из земли под мостом, неподалёку от его дома.

— Удачи.

Серый зашлепал сандалиями, Кыр, все так же напоминавший кипу тряпья, выскользнул за дверь следом.

Он помотал головой, обвел мутным взглядом беспорядок и решил, что ему плевать.

Его мутило второй час, потому он так и сидел на полу ванной, привалившись к холодной кафельной стене. Здесь, в ярком свете, ему было спокойнее, чем в комнате, изуродованный чужими руками. Да и чище тут, только стиралка чернеет царапинами.

Карусель из мыслей не останавливалась, крутилась на месте, мелькая одними и теми же словами: мокрицы… тварь… идут… идут мокрицы… идут твари… Он подозревал, что болезнь его куда серьезнее, чем он мог себе представить, но вызвать скорую не удавалось — телефон гудел, а никто не отвечал. Приходилось глотать горькие таблетки и прикладывать ко лбу мокрое полотенце. Когда ему приходилось вставать, чтобы смочить мягкую ткань, он отводил взгляд от зеркала. После рассказов Серого он боялся увидеть в отражении такой же блин вместо лица.

В очередной приступ — он склонился над унитазом — его и нашли. Дверь стукнула об откляченный зад, заставив подпрыгнуть, вверху спросили:

— Этот?

— Да, да, это он. Я позавчера домой шла, смотрю — лежит! Да прям под дождём, да без зонтика… А все ж знают, что только эти… — старуха-соседка понизила голос, — ну, вы знаете… Я его поднять хотела, помочь думала, а он меня ударил! Рот разинул и капли ловит, ловит… Тьфу!

— Понятно. Спасибо за службу. Берите.

Его подхватили под руки, поволокли — больного, испачканного — вниз по лестнице. Он вяло трепыхался, а потом сник, расслабился, обвис беспомощной тряпкой. На улице его бросили прямиком в лужу, загремели дверью фургона. Он, сам не ожидая от себя такого, вскочил и побежал, раня босые ноги о камушки. Позади загремело. Он рассмеялся от мысли, что все это могло быть наяву — погоня, стрельба, доносы соседей. Таких интересных снов он давно не видел.

Под мостом плескалась густая тьма вперемешку с речной водой, шлепали невидимые ноги, завывал ветер. Вытянув руки, он шёл вперёд, уже не морщась, когда липкая грязь облепляла ступни, пытался рассмотреть серую трубу.

— Новенький, это из-за тебя переполох в городе? — спросили сзади.

— Наверное… Куда они хотели меня забрать?

— В филармонию. Давай руку, помогу.

Его легко затянули внутрь. Он переступил с ноги на ногу, стараясь не думать о том, что устилает бетонное дно.

— Пошли, с нашими познакомлю.

Через минут двадцать он заметил отблески на стенах. Чуть погодя труба раздалась, превратилась в комнатку, где у костра сидела странная компания. Кыр, обряженный в лохмотья, пара бомжей в масках и… мокрицы. Самые настоящие гигантские насекомые.

— Чего встал? Испугался наших? — Серый присел на кирпич, взял шампур с нанизанными кусками мяса.

— Пацаны, это Андрюха.

Мокрицы приветливо закачали усиками, Кыр хрюкнул.

— Садись, — его проводник похлопал по ящику, — не стой столбом. Жрать хочешь?

— Да.

— На вот. Будешь теперь с нами жить — нам вместе держаться надо. У нас тут все по-простому: все ходят на охоту, а потом честно делят добычу.

— Я не умею охотиться.

— Научишься, это не сложно.

— А почему нас не любят… нормальные? — Он принял все как данность, разделил мир на своих и чужих. Мясо, горячее и сочное, показалось необычайно вкусным.

— Мы их пугаем, а все, что пугает, надо убивать. Вот ты змей боишься?

— Да.

— И хочешь их убить?