Мистерии брянского леса

Никакой боли или дискомфорта, как ни странно, не чувствовалось, хотя я хорошо припомнил, как в падении неистово бился и стукался об ледяные ветви и стволы деревьев чем только придётся, как дрянная расхлябанная кукла. Но, не смотря на то, что забродивший тогда в голове мухомор дал распоряжение болевому порогу притупиться до основания, впоследствии это всё должно было сказаться чем-то не очень совместимым с жизнью. Нет, я ощущал целостность костей, здоровую и полнокровную работу внутренних органов; не было даже тени какой-то болезненности. Страшная слабость исходила словно от какого-то недосыпа, от невосстановленности после тяжёлых деньков, поэтому так трудно было прийти в себя и нащупать рубильник бодрствования. Организм наотрез отказывался просыпаться, давая понять, что пока не наберётся сил, он не станет выплясывать сейчас танго по моей прихоти, чему я, впрочем, и не противился. Вскоре пелена забвения надорвалась, истончилась, и сквозь трещинки внутрь меня словно полились придающие сил потоки жизненных соков. Этого было достаточно, что бы несколько оклематься и полноценно раскрыть глаза. Я обескуражено осмотрелся, насколько позволяла обездвиженная шея. Передо мной сидел бородатый человек в чёрной шапке. Острые, словно выточенные из камня монументальные черты лица пытливо вперились в меня мутно-зелёным, смурным взглядом. На донышках его нефритовых зрачков словно плескалась болотная водица. Сложно было определить, сколько лет было бородачу. На вид он был далеко не ветхий, но явно постарше меня. Его поджарое лицо тонуло в окладистой, топорщащейся во все стороны светло-русой бороде, а на разбойничий прищур наползали густые волнистые брови. Это был типаж сильного и волевого человека, архетипичного русского смельчака, который весело хохочет пред ликом смерти. Такие нынче почти вывелись. Он был крепок и широк в плечах, на сложенных у живота в замок потёртых кряжистых кистях простирались толстые русла вен, а на пальцах бугрились трудолюбивые мозоли. Он сидел, облокотившись на спинку самодельного табурета, слегка покачиваясь и внимательно меня разглядывая. Маленькое полупустое помещение, хорошо освещённое зажжёнными то тут, то там, свечами, оканчивалось стеной с проходом в другую комнату, слева от моего деревянного лежбища виднелась короткая лесенка, упиравшаяся в дощатую крышку с алюминиевой ручкой. За человеком у стены пылились какие-то ящики и прочий непонятный хлам, скрывающийся под брезентовой накидкой. Я еле как приподнял голову, преодолевая натужность ослабшей шеи и просипел:

— Где я? Бородач почесал шапку:

— У меня дома. Ответ был настолько ошеломляющий своей простотой, что я не нашёл ничего другого, как спросить:

— А кто ты? Странный человек нахмурился, казалось, ещё больше, отчего брови слегка скривились:

— Да никто. Вот, живу тут — голос его звучал низко и твёрдо, но и не без некой простодушной задоринки — иногда. Я попробовал встать, но у меня не особо получилось, сил хватало только тихо выдавливать из себя слова.

— Ты лошадей не гони вперёд паровоза. Пару деньков отлежишься, потом уже встанешь и расходишься. Не всё сразу. Обрушив затылок на жёсткую подушку, я последовал совету, и уставился в бревенчатый потолок:

— Последнее, что я помню, это как свалился с небес из стального ковчега, который построил отшельник Всеволод. Слыхал о таком? Бородач еле заметно усмехнулся:

— Не знаю, братец, откуда ты свалился, но башкой видать стукнулся крепко. И оказался ты здесь не случайно.

— А что со мной тогда было? — чуть слышно спросил я.

— Куча переломов и черепно-мозговых травм. Кома. На всю зиму ты тут окочурился, голубчик. А на улице, к твоему сведению, уже весна в самом разгаре. В миру тебя уже поди похоронили сотню раз или пропавшим без вести объявили — борода зашевелилась в глуховатом смешке.

— Ввсмыысле? — очумело протянул я. Зачем-то окинул взглядом свою одежду, под которой запрелась кожа — это были те же куртка и утеплённые штаны, в которых я выходил ещё из дома, только до дыр изодранные и замызганные пятнами почерневшей крови, словно меня изваляли в гудроне.

— В коромысле! — мужчина поднялся, и взобравшись по лестнице, толкнул вверх дверцу. Там, в тихой и глухой пустоте висел мягкий вечер. Я не видел уличного проёма, но сразу ощутил пахнувший в ноздри тонкий и сладковатый аромат бражной весенней прохлады. Сколько надежд и мечтаний берендит этот неуловимый запах вездесущего расцвета, особенно когда ты молод, и весна бурлит внутри кипящей волей к жизни. Щебетали вечерние птички, от ранних душистых трав и цветов в лёгкие неслось благоухание чистой и свежей женственности матери-земли. Нет, бородач не обманывал: на улице действительно было уже наверно начало мая, или может конец апреля. Я вяло облизнул пересохшие губы:

— А как я… выжил… ты… меня выходил что ль? — Не я, а чудотворное растение есть такое. Струча называется. Очень-очень редкое и мало кому известное.