Мистерии брянского леса

Ведь когда этот лес сотрут, оставив лишь голую землю, застроенную после под грандиозные коммерческие нужды, мир потеряет ещё одну лазейку в омут потаённых переживаний, которые сами по себе бесценны. Ведь возможно только в таких местах и можно услышать далёкое эхо трансцендентности, почуять первородный трепет перед её влекущим дуновением извне. Передо мной встал смрадный этюд, больно и неприятно кольнувший под сердцем. Видение помутило голову, и на короткое время я ушёл в себя, снова незаметно погружаясь в дрёму, не в силах преодолеть телесную слабость. Вывороченная, изуродованная земля тонко чадила выкорчеванными пнями и обрубленным хворостом, всюду высоко громоздились наваленные кучи павших толстоствольных деревьев. Невдалеке отрыгивались механическим зудом бензопилы, содрогалась почва от грузно валящихся вековых старожилов, с треском бухающихся ниц; щемящая и неизъяснимая пустота образовывалась не только от распростёртой во все стороны мёртвой пустоши — внутри будто тоже что-то обрубилось и надорвалось, искорёжилось и поблекло. Бродили по вырубкам в отчаянии и сметении, не зная куда себя девать, потаённые обитатели леса. Вон Блёсткин неуклюже шатается, спотыкается о корешки, и седая грива его осунулась, потеряла пышность, гримаса выражала непонимание происходящего. С единственными в жизни друзьями его разлучили навсегда, и податься было уже некуда. Как кошка, суетно ищущая своих утопленных хозяевами котят, он не мог всё до конца вообразить и поверить в случившееся. От безвыходности, он вскоре остановился, и, присев на свою кастрюлю тупо уставившись в свежесрубленный могучий пень, стал подсчитывать годичные кольца, что-то грустно бормоча на своём не от мира сего языке. Блёсткин не сдвинется с места, исступленно застыв будет ждать пришествия чуда, теша себя надеждой, что всё это лишь наваждение, и стоит вот-вот моргнуть, и лес снова вымахает до небес, расцветёт благоуханной, тенистой прохладой, веющей под сенями крон, и вернуться к нему его закадычные приятели, играющие с шишкой на светлой опушке. Он останется здесь, сиротливо склонив голову и жмурясь, пока разозленные сторожа выкупленных километров не прогонят пинками чудаковатого мужичка восвояси, угрожая и брызжа слюной, что это теперь частная территория и вход сюда строго воспрещён. Вереницы камазов привозили уже заготовленные стройматериалы, территорию усердно готовили для своих нужд. В заваленной пожелтевшими сосновыми лапами некогда заболоченной лощине орудовали цыгане. Недовольно брыкался и фыркал их белогривый, выпачканный в саже конь, будто всеобщее опустошение кипевшей здесь ещё недавно тихой лесной жизни неблаготворно сказывалось и на его лошадиной душе. Два ловких молодых цыгана с пробивающимися над губой чернявыми усиками выкопали измятый остов ракеты и пытались водрузить его на телегу поверх груды различного железного хлама. Таинственное изобретение русского отшельника теперь ожидала участь оказаться в пункте металлоприёма. Всё потаённое исчезало на глазах, весь шарм сокрытых в глухих чащах странностей, которые можно было встретить, настроившись на одну волну с незримым духом леса, безжалостно выметался поганой метлой расползающейся не в меру цивилизации. Испарились щебетания птиц, волнующие нутро пряные ароматы. Не вырастет здесь больше полумифическая струча, способная побороть любой, даже самый безнадёжный недуг, не засияют скромно в волшебную ночь лепестки папоротникова цвета среди русальих перекличек и бульканья водяного. Не найдёт никто царь-гриб боровик с ребяческий рост, не накормит им рыщущих в росистой траве ёжиков. Где-то прошмыгнул облезлый знакомый мне котяра, убегая отсюда стремглав, прижавшись к земле, как ошалевший волчонок, надеясь спастись в новом далёком лесном убежище. Говорят, что коты не плачут, но я видел его большие жёлтые глаза, взмокшие от скупых слезинок. И змеиную сосну наверняка ведь спилили. И всё, что ещё только можно было встретить и прочувствовать, чего не успел встретить я в затаённых чащобах, куда почти никто не заглядывает, теперь бесследно и навсегда растворилось в беспощадной людской корысти. Закостеневший трупик человека-сморчка, самоотверженного лесного санитара, свернулся в клубок, как эмбрион в материнской утробе, у околицы колючей проволоки, куда рабочие и лесорубы выкидывали свой повседневный мусор и строительные отходы. Он приполз сюда на нюх, а когда всё понял, то сразу умер от отчаяния и горькой досады, в полной безвестности, в которой он ошивался всю свою странную жизнь. Усохшую тушку безобразного уродца, мученика с чистой и светлой душой, замотанную в лохмотья старого сукна даже никто не заметил, и санитар вскоре будет погребён под новым настом нарастающей свалки. Его желудок не успел переварить последний проглоченный мусор. Я стоял посреди этого безжалостного армагеддона, поражённый и онемевший каким-то эсхатологическим, отчаянным бессилием. Ведь я успел за непродолжительное время стать частью этого леса, пусть лишь наблюдателем, сопереживателем и гостем, но сумевшим впустить в себя сокрытое чудо и запредельные таинства, без которых себя больше не мог представить.