Клад Кудеяра

— Девку сюда! — окончательно теряя над собой контроль, рявкнул Чёрный. Опричники вытолкнули на середину двора, где ещё трепыхалось в конвульсиях расчленённое тело матери, её с Волошиным дочь — девчонку лет двенадцати, голую, в синяках и ссадинах, с кровью, засохшей уже на внутренней стороне её худеньких бёдер. Двигалась она, как сомнамбула, ничего не замечая вокруг, и казалось, что ей всё равно, где находиться — здесь или где-нибудь ещё. «С глузду съехала», — мелькнуло в голове Чёрного. Схватив её за растрёпанные волосы, он подтащил девчонку прямо к её отцу и зло сказал:

— Жену свою ты не пожалел. А дочь? Тоже не пожалеешь?

Боярин дёрнулся, словно от удара.

— Я сказал тебе всё, что знал! Всё! Что ещё ты хочешь от меня услышать?!

— Ты знаешь, что.

Волошин посмотрел на него полубезумным взглядом — и вдруг обмяк, сломавшись и душевно, и физически.

— Хорошо, я скажу. Кудеяр — это я. Я! Меня вы ищете, душегубы! Меня!

— Докажи! — подобравшись, как хищник перед прыжком, враз охрипшим голосом просипел Чёрный.

— На третьей версте за весью Шеффилд, на Косой Горе, есть родник, который местные Святым почитают. За ним, у реки Воронки, схрон мой. Там найдёшь всё злато, что скопил я, пока от вас, проклятых, лытал. Метка у схрона — стрела на дубе вырезана, в корни указывает. По этой стреле пятнадцать шагов отмерь — там схрон и будет.

— Добро, — процедил опричник и, выхватив из-за пояса кинжал, перерезал девчонке горло. Страшно забулькав, она перевела удивлённый взгляд с отца на своего убийцу — и медленно опустилась на землю, как только Чёрный перестал удерживать её за волосы.

— Зачем? — без боли, устало спросил Волошин.

— Я же во всём сознался.

— Так и я её пожалел — без мучений к Богу отпустил, — ответил Иван. И, отерев рукавом распаренное лицо, махнул рукой своим помощникам:

— Опускай!

… Опричники скакали намётом, не жалея коней. А за их спинами полыхало на полнеба зарево — горел терем Волошина, в котором билась, задыхаясь в ядовитом дыму, дворня боярина — последние свидетели опричного сыска. Таков был приказ самого государя: видоков не оставлять! — и опричники, подчинявшиеся непосредственно Иоанну Васильевичу, выполняли этот приказ со всем тщанием и прилежанием.

К седлу Ивана, рядом с оскаленной собачьей головой — знаком принадлежности к опричному сословию — был приторочен мешок с другой головой: головой Василия Волошина, доказательством исполненного как надо задания. Но Чёрный со своими ближниками скакал отнюдь не в столицу, пред очи Грозного; хоть и не слишком он доверял наговору боярина на самого себя, но очень уж хотелось проверить его слова о схроне. Мало ли что бывает в этой жизни? Как говорится: а вдруг? Тем более что крюк был невелик, а слухи о кладах Кудеяра — старшего брата Иоанна Васильевича, но об этом тсс! — были столь заманчивы, что уйти, даже не попробовав поискать, было выше человеческих сил. И даже опричных.

До Косой Горы добрались уже в сумерках. Соваться в лес — глухой, чёрный — на ночь глядя никому не хотелось, но Иван, в которого словно вселился бес, ждать утра не желал. И, стиснув во вспотевших ладонях кто крестик, кто ладанку, а кто и вовсе ведьмин оберег, опричники потянулись за ним в чащобу, по едва заметной лесной тропке, вившейся меж кряжистых дубов и седых лип.

Скрипнула потревоженная кем-то ветка, захохотала, заухала сова, чёрный ворон снялся с верхушки дерева и, оглушительно хлопая крыльями, умчался прочь, надрывно каркая. Потянуло холодом, и меж стволов поплыл прозрачный ещё, голубовато-серый туман.

— Может, всё-таки утром? — ёжась под кафтаном, несмело поинтересовался Мифодий — совсем молодой ещё опричник, со светлыми, как солома, волосами и некрасивым лицом, обсыпанным веснушками.

— Цыть! — одёрнул его Чёрный, потом, глянув на его белое от страха лицо, чуть смягчился и пояснил:

— Тут недалече осталось, скоро приедем ужо.

— А Митька-то наш в штаны наложил! — пряча собственный страх, гаркнул остальным Еремей, ражый детина, но с умом шестилетнего пацана. Однако силы у него было немерено, Иван сам видел, как этот «шестилеток» на спор поднял на ярмарке тридцатипудового битюга над головой. За что и ценили Ерёму, да и, что греха таить, побаивались остальные опричники. Вот и Мифодий почёл за лучшее промолчать… и правильно сделал: Еремей был ещё и чрезмерно обидчив, а удар его кулака валил с ног не то что человека, но и того же самого битюга. Это, кстати, Иван тоже видел сам.

Святой источник открылся им внезапно: идеально круглая поляна без единой травинки на ней — и ямина в её центре, похожая на воронку от взрыва, на дне которой клокотала, бормоча что-то на своём, недоступном простым смертным языке, вода.

Иван огляделся и на противоположной стороне поляны заметил тропинку, убегавшую дальше в лес.

— За мной! — коротко скомандовал он и тронул поводья.