В глухом углу, сквозь мрaк неясный Угрюмой комнaты моей, Следит зa мной тaк много дней Сфинкс молчaливый и прекрaсный.
Добавить в моё избранное
8 мин, 53 сек 743
Оскaр Уайлд Желтоватые страницы Некрономикона при свете дня казались еще более потрепанными, чем были на самом деле. Сергей Васильевич приподнял шляпу, вытер пот со лба и снова вгляделся в написанный неразборчивым почерком текст, выискивая нужные сочетания букв, но тут его пихнули в бок необъятным ридикюлем и оттеснили от стола. Сергей Васильевич с удивлением оглядел почту, сунул бесценные фотографии Некрономикона в конверт и попятился к выходу. Какая мерзость эта почта.
Душный июль показался раем после раскаленного здания. Сергей Васильевич медленно спустился по расшатанным ступеням, побрел по горячему асфальту домой. Когда двигаешься медленно, то кажется, будто жизнь проходит мимо тебя, а ты сам остаешься на месте.
Всюду была пошлость и мерзость. Быт. Когда-то у Сергея Васильевича была надежда не увидеть ничего подобного в других странах, потому что это короткое слово есть только в великом и могучем, но нет. Всюду одно и то же, названия на картах меняются, а люди остаются неизменными.
Быт. Бывший ученый-лингвист прекрасно относился к крайним проявлениям человеческой натуры, но усредненность выводила его из себя. Зачем вообще эти люди появились на свет, неужели только ради того, чтобы бессмысленно прожить семьдесят лет, за которые постараться испортить как можно больше нервов ближнему своему? Уныние — страшный грех, убийство тоже. Эти люди ведут унылое существование, убивая в себе все человеческое, но еще надеются на Рай.
Чушь какая. Нет никакого Рая, и доброго всепрощающего Бога тоже нет. Есть только загадочная сила слов, рассыпанных по древним текстам. Слова эти, кем бы они ни были произнесены, создали мир, и они же его погубят. В этом нет никаких сомнений.
Подъезд встретил Сергея Васильевича прохладой и выворачивающим наизнанку запахом мочи. На полу лифта поблескивала смердящая лужа, пришлось идти пешком.
Свой дом Сергей Васильевич больше всего не любил летом. Соседи открывали двери, спасаясь от духоты, и всякого проходящего по лестнице обдавало затхлым запахом непростиранного белья, прогорклого жира, застарелой вонью человеческих тел. Краем глаза можно было зацепить пару кадров из маленьких бездарных трагикомедий, каждый день разыгрывающихся в давно не ремонтированных квартирах.
Быт.
Дома было странно тихо и тоскливо. Пес умер неделю назад от старости, но Сергей Васильевич так и не привык к тому, что его никто не встречает на пороге и никогда уже не встретит. Венька, Венька, зачем ты оставил своего хозяина, зачем убежал на радугу в одиночестве? Единственное предательство в твоей безгрешной собачьей жизни, но сколько боли оно принесло!
Сергей Васильевич сел на табурет, придвинулся к столу, разложил поверх записей полученные из Америки фотографии. Магические слова не собраны в одной книге, полное заклинание можно получить только внимательно проштудировав не один десяток мистических текстов, выуживая из каждого по слову, по два. Сначала было трудно, но со временем Сергей Васильевич нашел закономерность, с которой древние зашифровывали свои знания. Он постиг и их правильную последовательность, на это ушли долгие годы Венькиной жизни.
Заключительная часть заклинания скрывалась в затейливой вязи Некрономикона. Сергей Васильевич покрепче сжал влажной ладонью ручку лупы, придвинул стопку бумаги, и работа захватила его целиком. Ноющая боль в груди была почти забыта.
Сергей Васильевич не любил мир, в котором жил. В нем было слишком много обыденности, бессмысленной жестокости, черствости и людей. Без человечества Земля была бы лучше, в этом он был уверен. Ненависть к людям была сильнее, чем все, что он когда-либо чувствовал. Даже первая любовь не могла с этим сравниться. Да что там любовь — жгучая нежность к покрытому плотной щенячьей шерстью Веньке, ковыляющему нетвердой детской походкой по полупустой холостяцкой квартире отошла на второй план. Наверное, так чувствуют террористы-смертники.
Тень от торшера шевельнулась, приобрела очертания крупной кошки с женской головой и женской же грудью, встряхнула заостренными рысьими ушами, вскочила на спинку кресла и застыла в позе египетского Сфинкса.
Сергей Васильевич снял очки.
— Не вижу и не верю.
— наконец произнес он охрипшим от долгого молчания голосом.
— Видишь и веришь.
— мягко возразила Сфинкс.
Мужчина несмело протянул руку и коснулся пятнистого меха, пробежал пальцами по гибкой спине и согласился:
— Осязаю, значит, верю. Кто ты? — он передвинул лампу, чтобы свет падал на красивое смуглое лицо Сфинкса.
— Время.
— был ответ.
Сергей Васильевич рассмеялся. Странно звучал этот смех в темной неуютной квартире.
— Я не верю. У явления не может быть лица, а время — явление… — он запнулся, потому что не знал, что говорить дальше.
— А война — явление?
— Да, — помедлив, сказал он.
— Я так думаю.
Душный июль показался раем после раскаленного здания. Сергей Васильевич медленно спустился по расшатанным ступеням, побрел по горячему асфальту домой. Когда двигаешься медленно, то кажется, будто жизнь проходит мимо тебя, а ты сам остаешься на месте.
Всюду была пошлость и мерзость. Быт. Когда-то у Сергея Васильевича была надежда не увидеть ничего подобного в других странах, потому что это короткое слово есть только в великом и могучем, но нет. Всюду одно и то же, названия на картах меняются, а люди остаются неизменными.
Быт. Бывший ученый-лингвист прекрасно относился к крайним проявлениям человеческой натуры, но усредненность выводила его из себя. Зачем вообще эти люди появились на свет, неужели только ради того, чтобы бессмысленно прожить семьдесят лет, за которые постараться испортить как можно больше нервов ближнему своему? Уныние — страшный грех, убийство тоже. Эти люди ведут унылое существование, убивая в себе все человеческое, но еще надеются на Рай.
Чушь какая. Нет никакого Рая, и доброго всепрощающего Бога тоже нет. Есть только загадочная сила слов, рассыпанных по древним текстам. Слова эти, кем бы они ни были произнесены, создали мир, и они же его погубят. В этом нет никаких сомнений.
Подъезд встретил Сергея Васильевича прохладой и выворачивающим наизнанку запахом мочи. На полу лифта поблескивала смердящая лужа, пришлось идти пешком.
Свой дом Сергей Васильевич больше всего не любил летом. Соседи открывали двери, спасаясь от духоты, и всякого проходящего по лестнице обдавало затхлым запахом непростиранного белья, прогорклого жира, застарелой вонью человеческих тел. Краем глаза можно было зацепить пару кадров из маленьких бездарных трагикомедий, каждый день разыгрывающихся в давно не ремонтированных квартирах.
Быт.
Дома было странно тихо и тоскливо. Пес умер неделю назад от старости, но Сергей Васильевич так и не привык к тому, что его никто не встречает на пороге и никогда уже не встретит. Венька, Венька, зачем ты оставил своего хозяина, зачем убежал на радугу в одиночестве? Единственное предательство в твоей безгрешной собачьей жизни, но сколько боли оно принесло!
Сергей Васильевич сел на табурет, придвинулся к столу, разложил поверх записей полученные из Америки фотографии. Магические слова не собраны в одной книге, полное заклинание можно получить только внимательно проштудировав не один десяток мистических текстов, выуживая из каждого по слову, по два. Сначала было трудно, но со временем Сергей Васильевич нашел закономерность, с которой древние зашифровывали свои знания. Он постиг и их правильную последовательность, на это ушли долгие годы Венькиной жизни.
Заключительная часть заклинания скрывалась в затейливой вязи Некрономикона. Сергей Васильевич покрепче сжал влажной ладонью ручку лупы, придвинул стопку бумаги, и работа захватила его целиком. Ноющая боль в груди была почти забыта.
Сергей Васильевич не любил мир, в котором жил. В нем было слишком много обыденности, бессмысленной жестокости, черствости и людей. Без человечества Земля была бы лучше, в этом он был уверен. Ненависть к людям была сильнее, чем все, что он когда-либо чувствовал. Даже первая любовь не могла с этим сравниться. Да что там любовь — жгучая нежность к покрытому плотной щенячьей шерстью Веньке, ковыляющему нетвердой детской походкой по полупустой холостяцкой квартире отошла на второй план. Наверное, так чувствуют террористы-смертники.
Тень от торшера шевельнулась, приобрела очертания крупной кошки с женской головой и женской же грудью, встряхнула заостренными рысьими ушами, вскочила на спинку кресла и застыла в позе египетского Сфинкса.
Сергей Васильевич снял очки.
— Не вижу и не верю.
— наконец произнес он охрипшим от долгого молчания голосом.
— Видишь и веришь.
— мягко возразила Сфинкс.
Мужчина несмело протянул руку и коснулся пятнистого меха, пробежал пальцами по гибкой спине и согласился:
— Осязаю, значит, верю. Кто ты? — он передвинул лампу, чтобы свет падал на красивое смуглое лицо Сфинкса.
— Время.
— был ответ.
Сергей Васильевич рассмеялся. Странно звучал этот смех в темной неуютной квартире.
— Я не верю. У явления не может быть лица, а время — явление… — он запнулся, потому что не знал, что говорить дальше.
— А война — явление?
— Да, — помедлив, сказал он.
— Я так думаю.
Страница 1 из 3
