Утро

И тогда же проснулась Марютка.

Она сначала не открывала глаз, слушая бродивший внутри сон. Был он плохим, Марютка во сне ежилась, хотела проснуться. Только вот мамка не давала — все мешала ей, трясла, звала… но потом затихла. Марютка, наконец-то, вздохнула, сбросила с себя остатки дремы и открыла глаза.

Вокруг висела тишина, как в избе ранним утром, было пусто и светло. Марютка огляделась, размышляя: звать мамку или погодить? Потом вспомнила про ночной кошмар и решила мамку не звать — ну, как опять начнет в тот сон тащить? Она поерзала, перевернулась на живот, слезла с высокой лавки, на которую ее зачем-то уложили спать. И уже потом огляделась окончательно. Где все?

Ну, мамка — та сейчас, скорее всего, в хлеву. Дышит себе теплым запахом большого Милкиного тела, мягко двигает руками, и тугие струйки молока звонко стучат в донце чистого ведра. Это понятно. Тятька — тот со светлой рани в поле, это тоже ясно. Но Стешка, сестрена старшая и нянька Марюткина, она куда подевалась? Ей полагается сейчас младшенькую будить, одевать, плести коски, и наделять на завтрак кружкой молока и краюхой хлеба. Однако тихо и пусто, не кашляет на печи старая бабка Праскута, не шмыгает носом Стешка. И Марютка вдруг как-то сразу поняла: она не дома.

Но где?

Это надо было выяснить, и Марютка, вытерев нос и поправив на головенке сползающий плат, затопала вперед. Ноги сами принесли ее в сенцы, с большой печью и несколькими дверями: одна дверь назад, в белую пустоту комнаты, где едко пахло, еще две двери в теплые жилые закутки, где стоял живой дух, виднелась кровать, покрытая белым покрывалом с широким подзором, полки по стенам, чисто вымытый деревянный пол и много, много — яркого солнечного света.

А еще там, в сенцах, на большой и теплой печи сидел толстый серый кот, полосатый и важный. Он лениво приоткрыл один глаз, нехотя взглянул на Марютку, и величественно зевнул.

— А я тебя знаю! — сообщила ему Марютка и заулыбалась, — ты — Спиридон. Дохтуров кот. Ты у его в лекарне мышей ловишь. Кис-кис-кис!

Кот неопределенно сощурился, дернул усом и опустил голову. Желтые глаза уставились на кроху.

— Совершенно верно, барышня, — сказал он Марютке, переступая лапами по клетчатому дохтурову одеялу, — я — Спиридон. А Вы кто такая будете?

— Я — Марютка, — ответила малышка, — а коты не говорят по-нашему, вообще-то.

— Да? — удивился усатый-полосатый, — а Спиридоны?

Марютка вспомнила деда Спиридона, что живет в конце улицы. Он, конечно, шамкает, и больше ругается, чем говорит, но все же… — Спиридоны говорят, — неохотно признала девочка.

— Но то ж люди.

— Да какая разница… — протянул кот, лениво потягиваясь, — главное, было бы что сказать. Но я не об этом. Барышня, миль пардон, конечно, но что Вы тут делать изволите?

— Я мамку ищу, — сказала Марютка, немного заробев, — я — ничего. Я сейчас уже уйду, дяденька. Не ругайтесь. Это дохтура дом, да? Вон, как у него все кругом чисто. Можно я только немножко тут посмотрю, что и как, а потом уйду? Можно, а? Раз уж я все равно тут. Можно, дяденька? Говорят, у дохтура змея в банке есть, дохлая. Я только на гада гляну одним глазком и уйду сразу.

— Ну, не знаю даже… — снова начал щуриться кот, — тут все же санитарное заведение, тут не положено, барышня, я уж и не знаю… — Можно, милая, — послышалось сбоку, со стороны печи. Что-то зашуршало, Марютка повернулась, Спиридон обиженно зашипел, но шорох и чихание слышались все равно. Потом снизу, из поддувала, показался крохотный лапоть. Следом — ноги в полосатых портках, спина в кожушке и головенка в нечесаных космах. Все это вместе повернулось к девочке, надело на макушку крохотный картуз с треснувшим лаковым козырьком и сказало:

— Отчего же не поглядеть на гада ползучего. Идем, я тебе покажу! Я тут наипервейший хозяин, все знаю, что и где.

— А дохтур не заругает? — заробела девчонка.

— Заругает, это уж обязательно, — язвительно сказал сверху кот, — потому что никак нельзя разводить ани… анисарию, вот. Меня, вон, давеча и в горницу не пустил даже, выгнал. Сказал, что от меня одна «анисария»!

— Ты блох сначала выведи! — въедливо сказал коту старичок в картузе, вылезший из-под печки. Был он невелик, едва-едва Марютке по колено, пах сухой еловой хвоей и теплой печной пылью, а еще немного хлебушком. И совсем не страшный. Повезло дохтуру, что у него домовик добрый! Не осерчал на Марютку, а совсем наоборот — взял за руку, и повел в чистую горницу.

— Ой! — у девчоночки даже дух захватило.

— Книг-то! Батюшки-светы! И дохтур их все читал?

— Конечно, — домовик усмехнулся, — на то он и дохтур. Все… — эмм… — он зашептал что-то про себя, загибая пальцы, — все восемь штук!

— Это ж какую уймищу времени надоть! — заохала Марютка, по-бабьи подперев кулачком щеку и качая головой.

— Стешка вона как начнет по складам читать — так едва-едва страницу осилит, а тут…