На исходе ночи родился рассвет. Высветлил небо, просиял сквозь дымку тумана и умер, упав на землю каплями росы. Забормотал о чем-то голубь, засвистели в небе ласточки, тявкнул пару раз для порядку чернявый вислоухий Жучок, степенно замычала Милка, шествуя вдоль улицы и глухо брякая боталом. Мир задышал, задвигался, начал радоваться всему, что есть, и печалиться о том, что ушло.
Добавить в моё избранное
6 мин, 59 сек 3568
— Дохтур быстро читает, — покровительственно сказал домовик, — а сюда — глянь-ко? Таку штуку видала?
— А что это? — девчушка восхищенно разглядывала что-то, стоящее на столе. Красивое. Белое, а внизу — блестящее.
— Самовар? — несмело спросила она.
— Лампа! — торжественно изрек домовик, — на кирасине. Там у ей, у нутре, кирасин, чтобы ночью светло было. Ну, там, почитать, или еще чего. Вот у тебя дома чего по вечерам светит?
— Ничего, — пожала плечами Марютка.
— По вечерам я сплю. А мамка лучину жжет. Свечку только Стешке дают, когда она читает. А где змеюка?
— Тута она, — потянул ее домовик в другую сторону, но вдруг замер, прислушиваясь. Замерла и Марютка. Из соседней комнаты послышались шаги.
— Ой! — пискнул домовик, — хозяйка! Чур меня! — крутнулся на пятке вокруг себя и исчез.
— А я? — охнула Марютка и оглянулась на дверь. Шаги приближались, бежать некуда. Она юркнула в угол и спряталась за спинку стула. И сидела там, крепко зажмурившись и ожидая сердитых слов.
А вместо этого услышала тяжелый мужской вздох. Потом женский голос:
— Устал? Я тебя полночи жду.
Марютка выглянула из-за стула. Странно. Голоса есть, а людей нет! А разговор, однако, продолжается.
— Не ложилась? — густой бас звучит странно нежно.
— Придремала немного. А стало светать — проснулась. Вижу — нет тебя. Ну? Что?
— Умерла.
— Ах, ты ж Господи, царствие небесное… Саша, но как же так? Ты же говорил, что есть надежда… — Поздно. Наташа, друг мой, это же скарлатина. Если бы ее сразу привезли! Так нет же. Тянули до последнего. Черт возьми, все тупость наша, безграмотность, дурость сплошнейшая. Они ее не к доктору — к бабке снесли. Каково, а? Ты можешь себе представить?
— Саша, друг мой, полно. Ты сделал все, что мог.
— Да ничего подобного! Я бы спас малышку, спохватись родители вовремя!
Марютка ничего не видела, но сидела тихохонько, как мышь амбарная, и слушала все-все. А дохтуров голос продолжал:
— Наташа, я больше не могу. Это же полный мрак, болото, тьма египетская. Ты ведь сама им про санитарию и гигиену рассказывала. Да? И что? Каков результат?
— Саша… — Нет, все, с меня хватит. Завтра же собираем вещи и уезжаем.
— Куда, Саша?
— Куда угодно! В Москву! В Питер! К черту на кулички! Наташка, я так больше не могу! Я же бьюсь тут, как рыба, мордой об лед их невежества, и ничего не могу сделать! Ничего! А они умирают!
— Саша, милый… — сдавленный звук, будто кто-то и хочет заплакать, и не может, — ну, что ты,… ну полно, друг мой, иди сюда. Дай-ка я тебя обниму, глядишь, и полегчает. Ну, хочешь, я тебе чаю налью?
— Нет. Водки дай, Наташа.
— Сейчас, милый, — зашуршали миткалевые юбки, раздались шаги, тонкий звон стекла. Осмелевшая Марютка выбралась из-за стула. Подошла поближе к тому месту, где слышался мужской голос, и сказала в пространство:
— Дяденька, а ты не убивайся так. Я ведь не умерла. Я тут. Просто ты меня не видишь.
— Что? — ошалело спросил мужской голос. «Что? Что ты?» — тут же отозвался женский.
— Ничего. Почудилось, Наташа. А ты ничего не слышала?
— Нет, милый. Пойдем. Тебе надо отдохнуть.
Опять зашуршали юбки, заскрипел диван, раздались шаги.
Хлопнула дверь.
Тихо.
И стало тут Марютке как-то не по себе. Захотелось пожалеть всех: и дохтура, который убивается, потому что не знает смерти и боится ее; и Наталью Ильиничну, жену дохтурову, за то, что в столицах хорошо, а тут тьма египетская; и кота, за то, что дохтур его в горницу не пускает, и домовика, за то, что хороший он, а прячется.
Мамку тоже стало жалко. Она Марютку любила, теперь, поди, плакать будет долго. До самого Покрова, наверное… Девочка вздохнула и задумчиво сунула в нос палец. Поразмышляла, спросила у окружающих стен:
— Ну? И дальше что?
— Домой иди, — раздалось из-под стола. Марютка приподняла скатерку и заглянула. Конечно же, там сидел дохтуров домовик, в смешном картузе.
— Домой иди, дева, — повторил он, — тебе еще три дня можно там быть. На мамку погляди, на тятьку, на сестрицу. Запомни их. Простись. Ну, а уж потом — потом разберешься… — А ты, дяденька?
— А мне туточки жить, избу стеречь. Ступай, Марья свет… как твово батюшку кличут?
— Кузьма.
— Ступай. Марья Кузьминична. И ничего не бойся. Ничего плохого уже не будет…
— А что это? — девчушка восхищенно разглядывала что-то, стоящее на столе. Красивое. Белое, а внизу — блестящее.
— Самовар? — несмело спросила она.
— Лампа! — торжественно изрек домовик, — на кирасине. Там у ей, у нутре, кирасин, чтобы ночью светло было. Ну, там, почитать, или еще чего. Вот у тебя дома чего по вечерам светит?
— Ничего, — пожала плечами Марютка.
— По вечерам я сплю. А мамка лучину жжет. Свечку только Стешке дают, когда она читает. А где змеюка?
— Тута она, — потянул ее домовик в другую сторону, но вдруг замер, прислушиваясь. Замерла и Марютка. Из соседней комнаты послышались шаги.
— Ой! — пискнул домовик, — хозяйка! Чур меня! — крутнулся на пятке вокруг себя и исчез.
— А я? — охнула Марютка и оглянулась на дверь. Шаги приближались, бежать некуда. Она юркнула в угол и спряталась за спинку стула. И сидела там, крепко зажмурившись и ожидая сердитых слов.
А вместо этого услышала тяжелый мужской вздох. Потом женский голос:
— Устал? Я тебя полночи жду.
Марютка выглянула из-за стула. Странно. Голоса есть, а людей нет! А разговор, однако, продолжается.
— Не ложилась? — густой бас звучит странно нежно.
— Придремала немного. А стало светать — проснулась. Вижу — нет тебя. Ну? Что?
— Умерла.
— Ах, ты ж Господи, царствие небесное… Саша, но как же так? Ты же говорил, что есть надежда… — Поздно. Наташа, друг мой, это же скарлатина. Если бы ее сразу привезли! Так нет же. Тянули до последнего. Черт возьми, все тупость наша, безграмотность, дурость сплошнейшая. Они ее не к доктору — к бабке снесли. Каково, а? Ты можешь себе представить?
— Саша, друг мой, полно. Ты сделал все, что мог.
— Да ничего подобного! Я бы спас малышку, спохватись родители вовремя!
Марютка ничего не видела, но сидела тихохонько, как мышь амбарная, и слушала все-все. А дохтуров голос продолжал:
— Наташа, я больше не могу. Это же полный мрак, болото, тьма египетская. Ты ведь сама им про санитарию и гигиену рассказывала. Да? И что? Каков результат?
— Саша… — Нет, все, с меня хватит. Завтра же собираем вещи и уезжаем.
— Куда, Саша?
— Куда угодно! В Москву! В Питер! К черту на кулички! Наташка, я так больше не могу! Я же бьюсь тут, как рыба, мордой об лед их невежества, и ничего не могу сделать! Ничего! А они умирают!
— Саша, милый… — сдавленный звук, будто кто-то и хочет заплакать, и не может, — ну, что ты,… ну полно, друг мой, иди сюда. Дай-ка я тебя обниму, глядишь, и полегчает. Ну, хочешь, я тебе чаю налью?
— Нет. Водки дай, Наташа.
— Сейчас, милый, — зашуршали миткалевые юбки, раздались шаги, тонкий звон стекла. Осмелевшая Марютка выбралась из-за стула. Подошла поближе к тому месту, где слышался мужской голос, и сказала в пространство:
— Дяденька, а ты не убивайся так. Я ведь не умерла. Я тут. Просто ты меня не видишь.
— Что? — ошалело спросил мужской голос. «Что? Что ты?» — тут же отозвался женский.
— Ничего. Почудилось, Наташа. А ты ничего не слышала?
— Нет, милый. Пойдем. Тебе надо отдохнуть.
Опять зашуршали юбки, заскрипел диван, раздались шаги.
Хлопнула дверь.
Тихо.
И стало тут Марютке как-то не по себе. Захотелось пожалеть всех: и дохтура, который убивается, потому что не знает смерти и боится ее; и Наталью Ильиничну, жену дохтурову, за то, что в столицах хорошо, а тут тьма египетская; и кота, за то, что дохтур его в горницу не пускает, и домовика, за то, что хороший он, а прячется.
Мамку тоже стало жалко. Она Марютку любила, теперь, поди, плакать будет долго. До самого Покрова, наверное… Девочка вздохнула и задумчиво сунула в нос палец. Поразмышляла, спросила у окружающих стен:
— Ну? И дальше что?
— Домой иди, — раздалось из-под стола. Марютка приподняла скатерку и заглянула. Конечно же, там сидел дохтуров домовик, в смешном картузе.
— Домой иди, дева, — повторил он, — тебе еще три дня можно там быть. На мамку погляди, на тятьку, на сестрицу. Запомни их. Простись. Ну, а уж потом — потом разберешься… — А ты, дяденька?
— А мне туточки жить, избу стеречь. Ступай, Марья свет… как твово батюшку кличут?
— Кузьма.
— Ступай. Марья Кузьминична. И ничего не бойся. Ничего плохого уже не будет…
Страница 2 из 2
