Джинн

— Ну, как тебе? Чо молчишь? Щас пепел струшу, тварь ты безмозглая! Нашел, сука, мозгоклюя! Выйди… твою мать! Сука, выйди!

В ответ по-прежнему тишина, из горлышка неторопливо вьется струйка дыма.

— Ах, так! Затоплю нахер! Убью! Я тебе покажу — дом! Гнида-сука-тварь конченая!

Но вода мощной струей из крана хлещет мимо бутыли, не желая литься внутрь. Человек в ярости мечется по захламленной квартире и бессвязно кричит. Неожиданно его осеняет.

— А вот хрен тебе, а не пробка, понял?! Поставлю на мороз, вымерзнешь к чертям, шваль ливийская!

Швырнув пробку с балкона, он втыкает бутыль в снег на подоконнике и возвращается в комнату, прихватив с собой молоток, валявшийся на полу.

Уже в полной темноте из бутылки мягко выскочил едва дотерпевший до вечера джинн.

Он посмотрел в комнату, но не увидел художника, прикорнувшего под балконной дверью, потом высунулся на улицу, тщетно пытаясь разглядеть пробку в подтаявшей, едва освещенной фонарем слякоти.

В это время художник, проснувшийся от шороха босых ног, вскочил и ударил молотком прямо сквозь стекло, целясь по бутылке. Вопль одновременно вырвался у обоих. У джинна осталось только зажатое в кулаке горлышко. А сам он, смуглый, полностью голый и израненный осколками, со стоном согнулся у двери.

— Ну что, сука! — победно заорал художник, не замечая распоротой от кисти до локтя руки.

— Ну как тебе?! Чё будешь делать, а!?

Джинн разогнулся и взглянул на него. Он, будто, был равнодушен к крови, стекающей по животу, к леденящему ветру, сквозившему с улицы, и потере дома.

Внезапно он прыгнул через разбитое окно, окончательно обвалив торчащее в раме стекло и посадив себе на плечи пару глубоких царапин. От мощного удара художник отлетел к столику, опрокинув его со всеми красками, кистями и бумагой для эскизов.

— Но-но, — хрипло сказал он с пола, облизнув пересохшие губы.

— Кто тебе, тварь, помогать будет, а? Опять в психушку захотел?

Джинн прищурил огненно-желтые, с вертикальными зрачками глаза и зашипел.

— Так-то лучше, — пробормотал художник.

— На опохмел мне надо, сука, понимаешь?… чуть не охренел, пока тебя ждал. Знал — вылезешь… Джинн в упор смотрел на него.

— Ладно, — художник сглотнул, поднялся и пошатываясь побрел на кухню.

— Ты одевайся пока, я воды… башка, блин, трещит… рука вот… я ж себе руку распахал! — искренне изумился он.

— Сука! В окно вот дует теперь… Пока человек, матерясь, пуская сопли и вскрикивая от припадков ярости, лепил на руку пластырь, джинн надел свитер и мешковатые штаны, подобрал с пола замызганный плащ и шарф. Художник вернулся, трясясь и блуждая глазами по стенам. Вид он имел ужасный.

— Ага, сейчас, — натянул куртку, — я тебя наколол маленько, выманивал, дверьми хлопал. Типа уходил. А сам еще соседку за бухлом послал… так что нормально теперь… ты же не можешь уйти, так? Хотя можешь, конечно, только куда? Печать Соломона тебе всё равно не найти… хе-хе… я ж не дурак, двери, подожди, я двери запру, я ж книжки читаю… так… мы тебя используем. В двух аспектах, хи-хи… Раз и навсегда, понял? Больше никаких ушлепков в темном переулке не мочим, понял? Я с тобой раз и навсегда. Надолго… А тебя в бутылку, как и обещал, чтоб не зачах. Не долбанись, тут балка низко, чертов забор… значит, порешили… так, значит.

Срезав путь, они вышли на ярко освещенный проспект. Художник болезненно прищурился, огляделся по сторонам. Потом решительно зашагал в сторону музея. У одного из магазинов он остановился. Поглядел на джинна. Тот сверлил его взглядом исподлобья.

— Ты, — человек осмотрелся по сторонам.

— Тварь… я сейчас пойду, куплю шампанского. Путь, так сказать, к отступлению. Для тебя. Слово дай, что не попытаешься воспользоваться ей до того, как мы выполним дело. Ну?

Джинн кивнул. Художник испытующе посмотрел на него. В неоновых отблесках рекламы глаза джинна полыхнули красным.

Художник забежал в магазин, быстро вернулся, запыхавшись.

— Ты знаешь что? Давай отойдем, — нервно дергаясь, сказал он и потащил джинна за угол.

— Я тут придумал, как ты мне не причинишь вреда. Руку. Ну же!

Джинн протянул руку. Ладонь была неестественно горяча. Человек достал из бокового кармана куртки початую чекушку, одним махом допил её и разбил о стену здания.

— Побратаемся с тобой, дух песка, ага? — захихикал он.

— Во, до чего жизнь довела. Названным братом нарекаю тебя. Мой дом — твой дом. Моё слово — твое слово. Моя… впрочем, к чертям.

Художник решительно полоснул джинна по тыльной стороне ладони. Тот даже не дрогнул. Потом осторожно сделал разрез себе.

— Вот, — человек крепко пожал пальцы джинна.

— Мы теперь как Кастор и Поллукс, ясно? Мы — одно. Пошли творить добрые дела.