Джинн

С бутылкой шампанского они дошли до музея, обошли фасад и на заднем дворе увидели старую 'четвёрку'*. (*ВАЗ-2104) — Ну воот… — прошептал художник.

— Так-то оно хорошо.

Он подошел к машине и увидел, что на заднем сиденье кто-то сидит.

— Антон Макарыч?

— Ну, а ты думал кто? — ворчливо отозвался полный, лысеющий с висков человек в черном пальто и шарфе.

— Не очень хочется терять машину тестя, знаешь ли. Садись, поговорим.

Художник сел за руль. Джинн остался стоять около левого крыла 'Жигулей'. После секундного молчания:

— Ты это серьёзно, что ли?

— Ну а ты-то как думаешь?

Антон Макарович завозился, ослабил клетчатый шарф и неодобрительно засопел.

— Знаешь сам, мы тогда выпили, старое вспомнили… заговорились… а теперь, ну пойми — я ж директор музея! К кому он пойдет прежде всего?

— А почему именно к тебе? — спросил художник, обозревая темный силуэт дома через лобовое стекло. Он чувствовал нарастающее возбуждение. Бутылка шампанского давила на бок.

— Да ты пойми — у меня же связи! Я все про всех знаю в этом мире. Кто, кому, почем… приходится. А если он попросит выяснить что к чему?

— Ну и скажешь через неделю — знать ничего не знаю, ведать не ведаю, — раздраженно сказал художник.

— Ты сам пойми, что это наш шанс! Частная коллекция! Добытая незаконно! Где он скупал эти скифские безделушки?! А? — они же ни в одном каталоге не значатся! В газете запретил своё имя публиковать — прячется! Не пойдет он ментуру из-за несчастного китайского дракона! А косоглазые нам за него полмиллиона! За эпоху Хань, неведомо как оказавшуюся в могиле скифского вождя. Раритет, блин… — Да ты что — не знаешь этих людей?! Он же и без милиции может… Знаешь что? — вдруг решился Антон Макарович и взялся руками за спинку переднего сиденья.

— Пошутили и будет. Вылезай из машины. Будем считать, что я тебя проведать приехал и… — Молчи! — резко обернулся к нему художник.

— Не пойдет никуда твой меценат. Потому что не сможет.

— Ты чего? — переполошился директор музея.

— Ты что такое говоришь, Сашка!? Ты понимаешь, что говоришь?

— Тихо, — художник открыл дверцу слева от Антона Макаровича.

— Садись, — велел он джинну.

Джинн послушно нырнул на заднее сиденье, и Антон Макарович торопливо отодвинулся от него.

— Посмотри на него, — властно велел художник.

— Внимательно посмотри, Антон. Мы с тобой взрослые люди, двадцать лет знакомы, не в бирюльки играем, — во рту у него неожиданно пересохло.

Директор музея с опаской и недоверием посмотрел. Потом перевел взгляд на зеркальце заднего вида.

— То-то же, — сглотнув, удовлетворенно сказал художник.

— Понял теперь? Выходи из машины, Антон Макарович. Отдай ключи и вылезай. Готовь встречу с китайцами, а дракона я тебе доставлю в целости и сохранности. Проблем не будет. И знаешь что ещё? Скоро я стану знаменитым. Когда нарисую вот его, — он ткнул большим пальцем назад.

— У Врубеля было только воображение, а у меня — натура! Мы ещё Дали и Пикассо за пояс заткнем. Давай, жди, я тебе на сотовый позвоню.

'Четвёрка', скрежеща двигателем, медленно выехала со двора. Антон Макарович некоторое время стоял, глядя в пространство перед собой, будто что-то решая, потом, неожиданно для самого себя, перекрестился и быстрым шагом пошел на автобусную остановку.

В это время художник, нервно крутя головой, втолковывал джинну.

— Смотри. Налево, налево смотри, сейчас дом будет с башенками и синей крышей. Крышу в этой темени не различишь, правда… вот он! Запомнил? Сейчас я тебя за углом высажу, и ты пойдешь, принесешь мне то, что я тебе покажу. Я буду ждать тебя вон там, видишь, кафе у заправки? Я тебя увижу и если что — подъеду. Нет-нет, не годится! Много народу слишком. Ты идешь туда, к кафе, понял? Сворачиваешь на третью от него улицу направо, это если вверх идти, там я буду стоять, понял? И убей хозяина, брат. Прошу тебя — убей, так лучше будет и тебе тоже. Никто не будет нас искать, понял? А как только принесешь дракона — вот тебе снимок, я тебя сразу же посажу в бутылку, вот она — видишь? Ну, с богом. Давай, пошел… Джинн исчез за поворотом, а художник медленно выдохнул сквозь сжатые зубы. Посмотрел вперед и поехал, ощущая, как начинает болеть правая рука. Доехав до намеченного места, он остановился. Было так тихо, что ему казалось, будто город замер подле машины, прислушиваясь. Художник потряс бутылкой шампанского, выбил пробку и присосался к горлышку. Потом внимательно осмотрелся. Ни прохожих, ни фонарей (а он, дебил, хотел у кафе встать, ха! Да такого бомжару сразу менты заметут — откуда тачка? Откуда деньги?) Затекли и замерзли ноги, ныла пораненная рука, глаза слезились и горели от всматривания в темноту. От напряжения даже шея одеревенела.