Инне опять снилось, что она лошадь. У неё было большое и сильное тело. Непривычные приятные ощущения радовали её худую анемичную плоть. Она переступала с одной стройной ноги на другую и трясла головой, стараясь разглядеть цвет гривы.
Добавить в моё избранное
7 мин, 12 сек 1380
Весь день Инна думала только о Вороных, а после работы, погружённая в мечты, незаметно для себя, свернула со светлой дороги на тёмную тропинку. Под ногами тихонько поскрипывал снег, а она беззвучно повторяла: «Александр Вороных. Саша»… — Ай, милая, кто у тебя Саша?
Инна вздрогнула и остановилась. Рядом стояла цыганка.
«Откуда ей известно имя? Я говорила вслух?» Она шагнула в сторону, чтобы уйти, но цыганка не отставала.
— Как мать тебе говорю, с кем хотела соединиться, не соединилась. Но я тебе помогу. Дай денежку.
Инна полезла за кошельком. Цыганка не унималась:
— Я такой приворот сделаю, этот Саша за тобой как пришитый ходить будет.
«Но откуда она знает его имя?!» — Пойдём, красавица, я тебе помогу.
Цыганка втолкнула её в калитку, ведущую во двор небольшого домика, и исчезла.
Инна побрела к крыльцу. Три ступеньки, скрипучая дверь, какой-то тёмный ход, полоска света из-под приоткрытой двери в конце коридора. Она пошла на свет. Перешагнула высокий порог и оказалась в комнате, так обильно увешанной коврами, что помещение походило на юрту.
В полумраке вспыхнул огонёк свечи, другой, третий… В этом неверном, трепещущем свете казалось, что комната перемещается из одного измерения в другое. В глубине, за столом сидел худой горбоносый человек. Он курил трубку, и кольца дыма, свиваясь в цепь, жадно потянулись к Инне. В ноздри ударил острый запах. Лёгкое головокружение, приступ тошноты, и в голове словно образовался сгусток тумана.
С Инной произошло что-то странное. Словно разделившись надвое, она увидела себя со стороны, чуть слева и сверху. С каким-то отстранённым любопытством она наблюдала за тем, как та, другая она, подходит к столу, слушает, как горбоносый говорит что-то на незнакомом языке, берёт со стола какой-то предмет.
Потом увидела, как горбоносый выдыхает изо рта дым. Он дует и дует… А потом провал. Словно на какое-то время она перестала существовать.
Очнулась Инна возле своего дома. Странное раздвоение прекратилось.
Она открыла дверь и вошла.
На кухне у плиты хлопотала мать.
— Доченька, где ты пропадала? Я щи варю. Поужинаешь?
Инна с трудом подавила тошноту и отрицательно покачала головой.
— Что-то я неважно себя чувствую, — выговорила она, едва ворочая сухим языком.
Мать внимательно посмотрела на дочь.
— Да на тебе лица нет. Пойди, приляг, — заволновалась мать, и, шаркая тапочками, направилась в Иннину комнату. Сняла покрывало с кровати, приготовила постель.
Инна легла лицом вниз и опустила пылающий лоб на стиснутые кулаки.
Среди ночи она проснулась оттого, что ущербная луна бесцеремонно заглядывала в окно. Инна поднялась с кровати, подошла к его бледно-голубой проекции на полу.
Болела голова. «Кажется, в сумке таблетки». Взяла сумку, пошарила по дну. Рука нащупала что-то холодное. Оказалось, маленькое зеркальце. «Это не моё».
Заглянув в зеркало, она едва не выронила его из рук. Из помутневшего стекла смотрела незнакомка. Она не сразу узнала себя.
Откуда-то издалека, среди каких-то шепчущих звуков она вдруг различила слова… гладкие, скользкие, как ложь.
… словно из глубин памяти бессвязными обрывками доносились таинственные речения о сладостной мести, предчувствиях, страхах, надеждах, желаниях… Эхо инфернальной какофонии… Удушливый комок подступил к горлу. Смертельная усталость и полнейшее безразличие ко всему овладели Инной. Что-то невыносимо тягостное сгущалось над ней.
Утром она проснулась другой. Какое-то древнее ведовство пробудило новую Инну.
Охваченная ледяным восторгом, она взглянула в зеркало. Пунцовые губы дрогнули, на щеках полыхнул румянец.
Память о чём-то важном открылась ей в эту ночь.
… первобытный страх, утомительные дни и ночи дикой охоты, ожесточённые сраженья, погребальные ладьи, костры и ненависть тёмных веков, тревожное знание, крупицы правды, пьянящая всепожирающая любовь… Прошлое и настоящее сплелись в стремлении понять друг друга.
Окутанная туманным флёром, Инна шла к Нему. Её так радостно и неотвратимо влекло к Нему, что она с трудом подавляла лёгкую, как от озноба, дрожь. Естественный, врожденный аллюр удивительно хорош при движении по прямой. Ей, как каждому иноходцу, тяжело давались пируэты, и в экипаж такую не запряжёшь, да и к перемене аллюра такая не приспособлена. Как она шла!
Аллюр Иноходцевой произвёл впечатление. Удивлённо гарцевали у архива пони, подполковник Сивый застыл с открытым ртом, словно у него в горле застряли слова.
Но ей уже не нужны были слова. Она знала, что откроет дверь и увидит своего Вороного… Сердце бешено колотилось. Вороных уже ждал.
Огненным фонтаном взлетела к небу радость, и не было ни сил, ни желания противиться этому чувству. Оба понимали, что между ними такая сокровенная близость, которая возникает где-то по ту сторону, в запредельных высотах.
Инна вздрогнула и остановилась. Рядом стояла цыганка.
«Откуда ей известно имя? Я говорила вслух?» Она шагнула в сторону, чтобы уйти, но цыганка не отставала.
— Как мать тебе говорю, с кем хотела соединиться, не соединилась. Но я тебе помогу. Дай денежку.
Инна полезла за кошельком. Цыганка не унималась:
— Я такой приворот сделаю, этот Саша за тобой как пришитый ходить будет.
«Но откуда она знает его имя?!» — Пойдём, красавица, я тебе помогу.
Цыганка втолкнула её в калитку, ведущую во двор небольшого домика, и исчезла.
Инна побрела к крыльцу. Три ступеньки, скрипучая дверь, какой-то тёмный ход, полоска света из-под приоткрытой двери в конце коридора. Она пошла на свет. Перешагнула высокий порог и оказалась в комнате, так обильно увешанной коврами, что помещение походило на юрту.
В полумраке вспыхнул огонёк свечи, другой, третий… В этом неверном, трепещущем свете казалось, что комната перемещается из одного измерения в другое. В глубине, за столом сидел худой горбоносый человек. Он курил трубку, и кольца дыма, свиваясь в цепь, жадно потянулись к Инне. В ноздри ударил острый запах. Лёгкое головокружение, приступ тошноты, и в голове словно образовался сгусток тумана.
С Инной произошло что-то странное. Словно разделившись надвое, она увидела себя со стороны, чуть слева и сверху. С каким-то отстранённым любопытством она наблюдала за тем, как та, другая она, подходит к столу, слушает, как горбоносый говорит что-то на незнакомом языке, берёт со стола какой-то предмет.
Потом увидела, как горбоносый выдыхает изо рта дым. Он дует и дует… А потом провал. Словно на какое-то время она перестала существовать.
Очнулась Инна возле своего дома. Странное раздвоение прекратилось.
Она открыла дверь и вошла.
На кухне у плиты хлопотала мать.
— Доченька, где ты пропадала? Я щи варю. Поужинаешь?
Инна с трудом подавила тошноту и отрицательно покачала головой.
— Что-то я неважно себя чувствую, — выговорила она, едва ворочая сухим языком.
Мать внимательно посмотрела на дочь.
— Да на тебе лица нет. Пойди, приляг, — заволновалась мать, и, шаркая тапочками, направилась в Иннину комнату. Сняла покрывало с кровати, приготовила постель.
Инна легла лицом вниз и опустила пылающий лоб на стиснутые кулаки.
Среди ночи она проснулась оттого, что ущербная луна бесцеремонно заглядывала в окно. Инна поднялась с кровати, подошла к его бледно-голубой проекции на полу.
Болела голова. «Кажется, в сумке таблетки». Взяла сумку, пошарила по дну. Рука нащупала что-то холодное. Оказалось, маленькое зеркальце. «Это не моё».
Заглянув в зеркало, она едва не выронила его из рук. Из помутневшего стекла смотрела незнакомка. Она не сразу узнала себя.
Откуда-то издалека, среди каких-то шепчущих звуков она вдруг различила слова… гладкие, скользкие, как ложь.
… словно из глубин памяти бессвязными обрывками доносились таинственные речения о сладостной мести, предчувствиях, страхах, надеждах, желаниях… Эхо инфернальной какофонии… Удушливый комок подступил к горлу. Смертельная усталость и полнейшее безразличие ко всему овладели Инной. Что-то невыносимо тягостное сгущалось над ней.
Утром она проснулась другой. Какое-то древнее ведовство пробудило новую Инну.
Охваченная ледяным восторгом, она взглянула в зеркало. Пунцовые губы дрогнули, на щеках полыхнул румянец.
Память о чём-то важном открылась ей в эту ночь.
… первобытный страх, утомительные дни и ночи дикой охоты, ожесточённые сраженья, погребальные ладьи, костры и ненависть тёмных веков, тревожное знание, крупицы правды, пьянящая всепожирающая любовь… Прошлое и настоящее сплелись в стремлении понять друг друга.
Окутанная туманным флёром, Инна шла к Нему. Её так радостно и неотвратимо влекло к Нему, что она с трудом подавляла лёгкую, как от озноба, дрожь. Естественный, врожденный аллюр удивительно хорош при движении по прямой. Ей, как каждому иноходцу, тяжело давались пируэты, и в экипаж такую не запряжёшь, да и к перемене аллюра такая не приспособлена. Как она шла!
Аллюр Иноходцевой произвёл впечатление. Удивлённо гарцевали у архива пони, подполковник Сивый застыл с открытым ртом, словно у него в горле застряли слова.
Но ей уже не нужны были слова. Она знала, что откроет дверь и увидит своего Вороного… Сердце бешено колотилось. Вороных уже ждал.
Огненным фонтаном взлетела к небу радость, и не было ни сил, ни желания противиться этому чувству. Оба понимали, что между ними такая сокровенная близость, которая возникает где-то по ту сторону, в запредельных высотах.
Страница 2 из 3
