Чашечку кофе он поднимал ко рту тяжело, двумя руками, будто гирю. Наклонил голову, приложился губами к ободку. Ноздрями втянул ароматный пар. Глотнул, надеясь, что сейчас станет лучше. Но ничего не почувствовал. А внизу, на сиденье кресла, ощутил как разлилось что-то горячее. Вскочил, не поняв что произошло. Прямо под ним оказалась лужица вкусно пахнущей жидкости. Так. Прошло насквозь. Прощай, кофе, прощай на веки вечные.
Добавить в моё избранное
9 мин, 2 сек 13279
Полупрозрачной рукой он схватил салфетку, которую теперь приходилось выдирать из салфетницы, как листовое железо с крыши. Нервничая, оглядел зал. Кажется, никто не смотрел. Обычная туристская публика. Галдят, едят, делятся впечатлениями. Начал вытирать лужу на сиденье. Господи, как неудобно. Еще подумают что… Он положил смятую и мокрую салфетку на блюдце, сел на соседний стул, попытался успокоиться. Ну что за нелепость. И не там и не здесь. Вот как теперь жить? Ведь и без того вся жизнь — нелепица сплошная, так теперь еще и наполовину невидимым стал… А главное — сам виноват. Ну кто тебя просил целый час стоять перед выцветшими фресками во дворике старого монастыря, все разглядывать и разглядывать. А ведь странные были фрески. Словно они намеренно выцвели. Словно существуют на совсем другом плане бытия, а к нам только просвечивают. Как сон. И зовут за собой.
А ведь всего каких-то полчаса назад он еще стоял в пустом монастырском дворике в двух кварталах отсюда, загипнотизированный древностью и тишиной. Стоял почти неподвижно, боялся шевелиться и дышать, вглядываясь и вглядываясь в далекие отблески райского сада. В странные геральдические цветы, которым никогда не цвести на этой земле. В здания, будто существовавшие в другом мире, с иными и лучше устроенными законами перспективы. В лица людей, полные покоя и какого-то невероятного, только мудрецам доступного знания. В неземные пейзажи, слишком тонкие, слишком гармоничные, чтобы быть реальными. Все это можно было скорее угадывать, чем видеть, но с каждой секундой он ощущал, что видит этот неземной мир все четче.
А потом он все-таки ушел. И поглядев на свою руку, увидел, что она просвечивает насквозь.
Сейчас он сидел в кафе и грустил. Это ему наказание, за неправильно проведенный отпуск. Ну кто его просил часами перед фресками простаивать? Мог бы на пляже позагорать. И в рестораны надо было ходить побольше, и есть посытнее. Вино пить. Шмотки покупать. С девушками знакомиться. А он совсем обалдел. Да в этих музеях ни одного человека нет! Подумаешь, фрески. Фрески на хлеб не намажешь.
Ну вот и начал исчезать из этого мира. Выцветать из реальности, как старая фреска. А что его держит-то? Семьи нет. Друзей почти нет. Работа — глупая суета. Течет жизнь мимо, ровно и монотонно, как песок внутри колбы часов. И только иногда что-то вырывает. Ну вот, дождался… Получил по заслугам… Но хватит пока с него мрачных размышлений. Надо куда-то двигаться. Не вечно же сидеть в этой дурацкой кафешке. Он сунул руку в карман, вытащил кошелек, вытряхнул на ладонь мелочь. С ужасом обнаружил, что монеты тоже начали просвечивать. Еще минут пять сидел за столиком, сгорбившись, пытаясь собраться с мыслями. С безразличным унынием разглядывал пепельницу и солонку через полупрозрачный, и на ощупь вполне себе металлический, кругляшок с контурами европейского побережья. Понял, что с такими деньгами лучше к кассе не подходить. В конце концов, попросту положил мелочь на стол и ушел, из последних сил стараясь казаться решительным и невозмутимым.
«И еще слава богу, что мои монеты сквозь стол пока не проваливаются, — мрачно подумалось ему.»
— А дальше что будет? Пропустят ли меня в таком виде в самолет? Удастся ли дотащить багаж? Хотя и черт с ним, с багажом, багаж — не главное, ну а потом, после приезда — что делать? Может быть, полупрозрачность прогрессирует? Может, я с какого-то момента и на кнопки на клавиатуре нажимать не смогу? И тогда что делать? Приставлять ко мне секретаршу, чтобы вместо меня на кнопки нажимала? Голосом компьютеру команды подавать? Господи, какая-то ерунда получается… Сплошная нелепая ерунда«… Поток мыслей прервался, позволяя наконец оглядеться. Он осознал, что стоит посреди пешеходной улицы, в нескольких кварталах от спешно покинутого кафе. По сторонам — эффектные витрины дорогих магазинов. В соседнем ресторане тихо играет джаз. Вокруг — веселые, легко одетые, переполненные впечатлениями туристы. Солнышко светит. А его знобит, и волны ужаса заставляют кутаться в нисколько не греющую куртку, которая вдобавок еще и стала полупрозрачной, как и вся другая его одежда. Как и он сам. И, естественно, его начинают замечать.»
— Ой, мама, а тут дядя насквозь просвечивает. Мам, а можно я в него пальчиком тыкну?
Ребенок. Сытый, довольный, орет аж на всю улицу. Хорошо что хоть не все понимают. По-русски орет. Из туристов. Из наших.
Мама, энергичная, загорелая, в темных очках, деловито хватает ребенка за руку:
— Вась, ну как ты можешь! Оставь дядю в покое. Дяде нехорошо. Видишь какой дядя бледный?
И тащит своего Васю за руку дальше по улице, даже и не пытаясь разобраться, что случилось.
Он понял, что привлекает внимание, и что надо уходить подальше от этой толпы, уходить как можно быстрее. А иначе, чего доброго, кто-нибудь снова в него пальцем тыкать начнет. Или подумают, что он за деньги выступает: показывает цирковой фокус с исчезновением, как те индусы которых он как-то видел на площади в Вероне.
А ведь всего каких-то полчаса назад он еще стоял в пустом монастырском дворике в двух кварталах отсюда, загипнотизированный древностью и тишиной. Стоял почти неподвижно, боялся шевелиться и дышать, вглядываясь и вглядываясь в далекие отблески райского сада. В странные геральдические цветы, которым никогда не цвести на этой земле. В здания, будто существовавшие в другом мире, с иными и лучше устроенными законами перспективы. В лица людей, полные покоя и какого-то невероятного, только мудрецам доступного знания. В неземные пейзажи, слишком тонкие, слишком гармоничные, чтобы быть реальными. Все это можно было скорее угадывать, чем видеть, но с каждой секундой он ощущал, что видит этот неземной мир все четче.
А потом он все-таки ушел. И поглядев на свою руку, увидел, что она просвечивает насквозь.
Сейчас он сидел в кафе и грустил. Это ему наказание, за неправильно проведенный отпуск. Ну кто его просил часами перед фресками простаивать? Мог бы на пляже позагорать. И в рестораны надо было ходить побольше, и есть посытнее. Вино пить. Шмотки покупать. С девушками знакомиться. А он совсем обалдел. Да в этих музеях ни одного человека нет! Подумаешь, фрески. Фрески на хлеб не намажешь.
Ну вот и начал исчезать из этого мира. Выцветать из реальности, как старая фреска. А что его держит-то? Семьи нет. Друзей почти нет. Работа — глупая суета. Течет жизнь мимо, ровно и монотонно, как песок внутри колбы часов. И только иногда что-то вырывает. Ну вот, дождался… Получил по заслугам… Но хватит пока с него мрачных размышлений. Надо куда-то двигаться. Не вечно же сидеть в этой дурацкой кафешке. Он сунул руку в карман, вытащил кошелек, вытряхнул на ладонь мелочь. С ужасом обнаружил, что монеты тоже начали просвечивать. Еще минут пять сидел за столиком, сгорбившись, пытаясь собраться с мыслями. С безразличным унынием разглядывал пепельницу и солонку через полупрозрачный, и на ощупь вполне себе металлический, кругляшок с контурами европейского побережья. Понял, что с такими деньгами лучше к кассе не подходить. В конце концов, попросту положил мелочь на стол и ушел, из последних сил стараясь казаться решительным и невозмутимым.
«И еще слава богу, что мои монеты сквозь стол пока не проваливаются, — мрачно подумалось ему.»
— А дальше что будет? Пропустят ли меня в таком виде в самолет? Удастся ли дотащить багаж? Хотя и черт с ним, с багажом, багаж — не главное, ну а потом, после приезда — что делать? Может быть, полупрозрачность прогрессирует? Может, я с какого-то момента и на кнопки на клавиатуре нажимать не смогу? И тогда что делать? Приставлять ко мне секретаршу, чтобы вместо меня на кнопки нажимала? Голосом компьютеру команды подавать? Господи, какая-то ерунда получается… Сплошная нелепая ерунда«… Поток мыслей прервался, позволяя наконец оглядеться. Он осознал, что стоит посреди пешеходной улицы, в нескольких кварталах от спешно покинутого кафе. По сторонам — эффектные витрины дорогих магазинов. В соседнем ресторане тихо играет джаз. Вокруг — веселые, легко одетые, переполненные впечатлениями туристы. Солнышко светит. А его знобит, и волны ужаса заставляют кутаться в нисколько не греющую куртку, которая вдобавок еще и стала полупрозрачной, как и вся другая его одежда. Как и он сам. И, естественно, его начинают замечать.»
— Ой, мама, а тут дядя насквозь просвечивает. Мам, а можно я в него пальчиком тыкну?
Ребенок. Сытый, довольный, орет аж на всю улицу. Хорошо что хоть не все понимают. По-русски орет. Из туристов. Из наших.
Мама, энергичная, загорелая, в темных очках, деловито хватает ребенка за руку:
— Вась, ну как ты можешь! Оставь дядю в покое. Дяде нехорошо. Видишь какой дядя бледный?
И тащит своего Васю за руку дальше по улице, даже и не пытаясь разобраться, что случилось.
Он понял, что привлекает внимание, и что надо уходить подальше от этой толпы, уходить как можно быстрее. А иначе, чего доброго, кто-нибудь снова в него пальцем тыкать начнет. Или подумают, что он за деньги выступает: показывает цирковой фокус с исчезновением, как те индусы которых он как-то видел на площади в Вероне.
Страница 1 из 3
