Переливчатая трель отдавалась эхом от сплошной стены мертвых берез вдоль болота. Горлышко пернатого трепыхалось, жилка на аккуратном срезе вибрировала, разбрызгивая капельки крови по серому мху. Николай отшатнулся. «Четвертая сегодня. Надо прочесывать лес»… — констатировал он шепотом.
Добавить в моё избранное
8 мин, 15 сек 16973
И в самом деле, надо. Да только кто теперь пойдет? После Михея с Игнатием? «Вторичные аберрации в негаполе, — припомнил он слова Михея.»
— Стадия созревания. Надо найти источник, иначе всем капут«. Умный мужик. Был. Несколько дней назад подобная аберрация — синюшный шар со здоровенными, лошадиными зубами, на него с ветки спрыгнула. В убежище Михея уже не пустили. Плохо, когда вместо головы — раздувшийся, багровый пузырь. Как все случилось, уже Игнат рассказывал. Он прибежал первым. Бледный, как труп. Выпил спирта, сказал несколько фраз. А потом страшным сделался. Совсем страшным… Николай вздрогнул, вспомнив будто и не изменившееся лицо друга, но такое, что выть хотелось лишь от вида его. Игната прогнали тоже. Та еще сцена — проклинающий всех Игнат, пятящийся прочь от ружейных стволов, и Михей с багровым пузырем на плечах, медленно движущийся вслед за ним по гати.»
— Это — лес. Это ты. Это я, — увлеченно говорила девочка, тыкая пальчиком в помятый лист бумаги.
— Видишь? С волшебными мечами.
Женщина, внимательно наблюдавшая за ее забавой, вздрогнула. Однако тут же спросила:
— А это?
— Соловей, — девочка поднесла рисунок ближе к свечке, чтобы маме было лучше видно.
— Но почему ты не нарисовала ему головку?
— Карандаш сломался. И синий тоже, когда Колобка раскрашивала.
— Хорошо. Заточу, пока отец не видит.
— Папа плохой?
— Папа хороший.
— Почему же нельзя выйти наружу? — девочка устремила взгляд на изрядно подгнившую лестницу, ведущую к единственному выходу.
— Окажешься в Интернате. Сейчас всех маленьких девочек и мальчиков сдают в Интернат.
Девочка всхлипнула, выронив коробку с карандашами. Прошептала:
— Не хочу в Интернат. Там плохо.
— Да. Плохо. Я рассказывала, что бывает с маленькими мальчиками и девочками, когда они оказываются в Интернате.
— Все плохие. И папа плохой.
Птичка исторгла душераздирающий, дребезжащий звук, и Николай невольно матюгнулся. Прихлопнул рот испачканной в болотной слизи ладонью — поздно. Алое пятнышко с безглавым певцом исчезло, будто и не было его вовсе, но забулькала, затрепетала топь. Ведь знал же, знал! Мат нейтрализует одно. Но пробуждает другое. Надо скорее добраться до убежища, там шаман держит защиту. Да только впереди еще сто метров зыбкой почвы, сто метров болотного тумана, уже начинающего проявлять размытые контуры затаенных страхов… Не думать о страхах! О полых могилах, всплывающих из топи и жаждущих тела. О Михее, блуждающем в мертвом лесу и цепляющемся багровым шаром за сухие ветки. О порослях мясодерки, разросшейся плесенью у самого входа после смерти прежнего шамана… Николай почти запаниковал, но вовремя собрался с духом, сконцентрировался, зажмурившись: «Нет. Ничего этого нет. Сейчас тихий осенний вечер, передо мной — обычная деревушка, а вместо жутковатой башни с неровными стенами — магазин, где еще можно купить баночку пива». Коля облизнулся при воспоминании о полузабытом вкусе замечательного напитка, распахнул глаза. Убежище почти не приблизилось. Однако туман вновь мирно парил над кочками, и даже мясодерка прятала белесые щупальца в плотным покрывале болотных трав. «Пронесло… — с облегчением подумал Николай.»
— На этот раз пронесло. Еще бы немного«… Немалым усилием воли подавил опасную мысль, вновь сконцентрировался на приятных воспоминаниях детства. День рождения, большая коробка пластилина. Чудные животные, старательно вылепленные неумелыми детскими пальцами — кажется, еще немного, и они запляшут. Но нет, лишь слегка шевелят ножками на столе под ярким светом электрической лампы. Выворачивают шейки, пытаясь подняться. Он помогает стеком, и пластилиновые зверьки, теперь уже бодро прыгая по столу, благодарно пищат в ответ.» Мама, папа, смотрите!«— радостно кричит он, вскакивая из-за стола. Родители уже в комнате — удивление, потом ужас в их глазах… Осыпая всё и вся многоэтажным матом, Николай устремился вперед по уплотнившейся почве — прочь от пробуждающихся кошмаров.»
— Нет, не плохие. Они хорошие. Просто очень боятся.
— Почему боятся?
— Помнишь, я тебе о Солнышке рассказывала?
— Помню.
— Шаровые молнии чуть не разнесли убежище. Эхо воображения. Твоего воображения! Двое охотников пошли в лес. Они думают, что ты в лесу, там тебя прячут.
— Охотники страшные. И плохие.
— Они… Всхлипывая от ужаса и отвращения, вполз Николай в открывшийся лаз. Позади содрогалась, стенала голодным зверем покинутая топь. Савелий, отворивший пред ним тяжелую, каменную створку, поворотил пустые глазницы на болото, мерцавшее теперь болезненными всплесками малинового сияния. И оно успокоилось вдруг, замерло, словно и не было вовсе истекших мгновений жуткого танца таинственных сил.
— Магический резонанс… — словно извиняясь, пояснил Николай.
— Проклятые сучки! Пятая?
— Стадия созревания. Надо найти источник, иначе всем капут«. Умный мужик. Был. Несколько дней назад подобная аберрация — синюшный шар со здоровенными, лошадиными зубами, на него с ветки спрыгнула. В убежище Михея уже не пустили. Плохо, когда вместо головы — раздувшийся, багровый пузырь. Как все случилось, уже Игнат рассказывал. Он прибежал первым. Бледный, как труп. Выпил спирта, сказал несколько фраз. А потом страшным сделался. Совсем страшным… Николай вздрогнул, вспомнив будто и не изменившееся лицо друга, но такое, что выть хотелось лишь от вида его. Игната прогнали тоже. Та еще сцена — проклинающий всех Игнат, пятящийся прочь от ружейных стволов, и Михей с багровым пузырем на плечах, медленно движущийся вслед за ним по гати.»
— Это — лес. Это ты. Это я, — увлеченно говорила девочка, тыкая пальчиком в помятый лист бумаги.
— Видишь? С волшебными мечами.
Женщина, внимательно наблюдавшая за ее забавой, вздрогнула. Однако тут же спросила:
— А это?
— Соловей, — девочка поднесла рисунок ближе к свечке, чтобы маме было лучше видно.
— Но почему ты не нарисовала ему головку?
— Карандаш сломался. И синий тоже, когда Колобка раскрашивала.
— Хорошо. Заточу, пока отец не видит.
— Папа плохой?
— Папа хороший.
— Почему же нельзя выйти наружу? — девочка устремила взгляд на изрядно подгнившую лестницу, ведущую к единственному выходу.
— Окажешься в Интернате. Сейчас всех маленьких девочек и мальчиков сдают в Интернат.
Девочка всхлипнула, выронив коробку с карандашами. Прошептала:
— Не хочу в Интернат. Там плохо.
— Да. Плохо. Я рассказывала, что бывает с маленькими мальчиками и девочками, когда они оказываются в Интернате.
— Все плохие. И папа плохой.
Птичка исторгла душераздирающий, дребезжащий звук, и Николай невольно матюгнулся. Прихлопнул рот испачканной в болотной слизи ладонью — поздно. Алое пятнышко с безглавым певцом исчезло, будто и не было его вовсе, но забулькала, затрепетала топь. Ведь знал же, знал! Мат нейтрализует одно. Но пробуждает другое. Надо скорее добраться до убежища, там шаман держит защиту. Да только впереди еще сто метров зыбкой почвы, сто метров болотного тумана, уже начинающего проявлять размытые контуры затаенных страхов… Не думать о страхах! О полых могилах, всплывающих из топи и жаждущих тела. О Михее, блуждающем в мертвом лесу и цепляющемся багровым шаром за сухие ветки. О порослях мясодерки, разросшейся плесенью у самого входа после смерти прежнего шамана… Николай почти запаниковал, но вовремя собрался с духом, сконцентрировался, зажмурившись: «Нет. Ничего этого нет. Сейчас тихий осенний вечер, передо мной — обычная деревушка, а вместо жутковатой башни с неровными стенами — магазин, где еще можно купить баночку пива». Коля облизнулся при воспоминании о полузабытом вкусе замечательного напитка, распахнул глаза. Убежище почти не приблизилось. Однако туман вновь мирно парил над кочками, и даже мясодерка прятала белесые щупальца в плотным покрывале болотных трав. «Пронесло… — с облегчением подумал Николай.»
— На этот раз пронесло. Еще бы немного«… Немалым усилием воли подавил опасную мысль, вновь сконцентрировался на приятных воспоминаниях детства. День рождения, большая коробка пластилина. Чудные животные, старательно вылепленные неумелыми детскими пальцами — кажется, еще немного, и они запляшут. Но нет, лишь слегка шевелят ножками на столе под ярким светом электрической лампы. Выворачивают шейки, пытаясь подняться. Он помогает стеком, и пластилиновые зверьки, теперь уже бодро прыгая по столу, благодарно пищат в ответ.» Мама, папа, смотрите!«— радостно кричит он, вскакивая из-за стола. Родители уже в комнате — удивление, потом ужас в их глазах… Осыпая всё и вся многоэтажным матом, Николай устремился вперед по уплотнившейся почве — прочь от пробуждающихся кошмаров.»
— Нет, не плохие. Они хорошие. Просто очень боятся.
— Почему боятся?
— Помнишь, я тебе о Солнышке рассказывала?
— Помню.
— Шаровые молнии чуть не разнесли убежище. Эхо воображения. Твоего воображения! Двое охотников пошли в лес. Они думают, что ты в лесу, там тебя прячут.
— Охотники страшные. И плохие.
— Они… Всхлипывая от ужаса и отвращения, вполз Николай в открывшийся лаз. Позади содрогалась, стенала голодным зверем покинутая топь. Савелий, отворивший пред ним тяжелую, каменную створку, поворотил пустые глазницы на болото, мерцавшее теперь болезненными всплесками малинового сияния. И оно успокоилось вдруг, замерло, словно и не было вовсе истекших мгновений жуткого танца таинственных сил.
— Магический резонанс… — словно извиняясь, пояснил Николай.
— Проклятые сучки! Пятая?
Страница 1 из 3
