Когда б ты веровал в древнюю красоту, ты познал бы и древний ужас, который сопровождал падение этой красоты.
Добавить в моё избранное
7 мин, 26 сек 3660
Да и потом, это выглядит слишком непонятно: недосягаемо красиво и вместе с тем угрожающе. Ведь так как я никто не ходит. Я не знаю, есть ли еще кто-нибудь, кто освоил 'походку в замедлении', как я ее называю? К сожалению, это — не умение, а дар, но цена за него велика. Когда ты нарочно замедляешь свое сознание, вокруг становится очень тихо, пространство и время замедляются, сгущаются, становятся ощутимо вязкими, терпкими, и словно гудящими — обычно труднее всего это переносит электроника, часы останавливаются, мобильники глючат. Кое-что может и выгореть, если очень далеко уйти в 'замедление'… Это ничто иное, как прорыв Иного мира в наше скучное и хорошо известное измерение с его законами.
Никто и никогда не узнает о моем Пути, о том, как я обрел силу, и о цене этой силы. Поэтому я должен рассказать об этом хотя бы в намеках:
может быть найдется еще кто-нибудь, кто идет по моим стопам, хотя порой мне кажется, что на самом деле я — один во вселенной. Такое не забывается — говорят.
Но я знаю, что забывается все. Даже то, что забывать нельзя: ведь забываем мы свои прошлые жизни? Свои ошибки и свою любовь?
Хранить молчание — об этом всем, - было бы самым мудрым: и я так живу и жил. Но дело в том, что я не ищу мудрости, не ищу познания.
Я всего лишь снаряд, выпущенный из артиллерии прошлого: я Фенрир, волк Асгарда, опустошитель его и я же его верный сторожевой пес… Я пишу эти записки на привале, под шум ливня, бьющего стальными осенними каплями по листве из золота на Мировом Древе. На привале, слишком коротком, между бесконечными боями с 'искажением', сквозящем в Ветре Безумия, из-за границы мира, из мировой бездны Гинунгагап, в разрывах существования. Ветер, что смешивается на границе двух Миров, Мира Иного, родного мне и Моря Мертвых, чуждого мне, но из которого вышли мы все.
Этот ветер, заражающий легковесные души, останавливает только кровь Среднего мира. Наша кровь, бойцов древности, и новых бойцов, недавно рожденных, приходящих под эти ветви из чистого золота, как под флаг сбора с самых разных частей мира. Они бредут отовсюду, неся с собой то оружие, что выковали они из огня своего духа и железа своих страданий. В их глазах безумный свет, отражение того горнила, через которое проходят все, кто собираются у корней Иггдрасиля. Свет в их глазах или ледяной, холодный свет Нифльхейма, или адский, горячий отсвет Муспельхейма, либо светлый, теплый и живой. Но они знают цену своего света, цену своих страданий, цену своей веры и любви, потому никогда не забывают о том, кто они.
Все они шли 'путем сердца'… Да, я 'забыл' о самом главном — я полюбил:
такова цена.
Обернуться То, что я стал оборотнем, произошло недавно, но долог был путь. Сейчас я об этом не жалею, потому что это был мой выбор от начала мира… Красоту этого пути я не мог оценить, пока шел по нему.
Сейчас, оборачиваясь мысленно назад, я горько сожалею лишь о том, что я был самым слабым на этом пути, слишком слабым, чтобы твердо идти. Оборачиваясь еще дальше, меня охватывает некий холодок, ужас от осознания: а что же было в более глубоком прошлом, если оно было. Пусть так, отвечает сознание, но сейчас у меня ощущение, что я выбрался и твердо стою там, где стою: вспомнить — кто ты, кто ты есть на самом деле и устоять… Теперь, вспоминая, я не могу вспомнить — что же считать началом? У каждого начала было еще одно начало… О том, кто я, а также об именах? Что такое имя — как не иносказание? Имя — это сокрытие сути, а не ее открытие! Дело в том, что я не знаю — кто я. Кто же на самом деле я — я не знаю. Я знаю, что я — оборотень.
Оборона У корней древа сидит человек с глазами волка и рядом с ним белый волк с человеческими глазами, они оба сидят у корней древа у костра, залечивают и зализывают боевые раны и поджидают тех, кто подойдет позже. И они подходят, они возвращаются сюда уже не в первый раз. Они подходят один за другим, каждый со своим боевым животным, люди с острой сталью на боку и в броне, с тяжелыми и легкими ранами - все они исцеляются от древа и отдыхают у костра. Через какое-то время появляется некто особый, это страж древа.
Он собирает всех вместе и показывает на карте пути и высоты и дает очередное боевое задание. Затем Он уходит, а все, кто был под деревом, постепенно исчезают…
Никто и никогда не узнает о моем Пути, о том, как я обрел силу, и о цене этой силы. Поэтому я должен рассказать об этом хотя бы в намеках:
может быть найдется еще кто-нибудь, кто идет по моим стопам, хотя порой мне кажется, что на самом деле я — один во вселенной. Такое не забывается — говорят.
Но я знаю, что забывается все. Даже то, что забывать нельзя: ведь забываем мы свои прошлые жизни? Свои ошибки и свою любовь?
Хранить молчание — об этом всем, - было бы самым мудрым: и я так живу и жил. Но дело в том, что я не ищу мудрости, не ищу познания.
Я всего лишь снаряд, выпущенный из артиллерии прошлого: я Фенрир, волк Асгарда, опустошитель его и я же его верный сторожевой пес… Я пишу эти записки на привале, под шум ливня, бьющего стальными осенними каплями по листве из золота на Мировом Древе. На привале, слишком коротком, между бесконечными боями с 'искажением', сквозящем в Ветре Безумия, из-за границы мира, из мировой бездны Гинунгагап, в разрывах существования. Ветер, что смешивается на границе двух Миров, Мира Иного, родного мне и Моря Мертвых, чуждого мне, но из которого вышли мы все.
Этот ветер, заражающий легковесные души, останавливает только кровь Среднего мира. Наша кровь, бойцов древности, и новых бойцов, недавно рожденных, приходящих под эти ветви из чистого золота, как под флаг сбора с самых разных частей мира. Они бредут отовсюду, неся с собой то оружие, что выковали они из огня своего духа и железа своих страданий. В их глазах безумный свет, отражение того горнила, через которое проходят все, кто собираются у корней Иггдрасиля. Свет в их глазах или ледяной, холодный свет Нифльхейма, или адский, горячий отсвет Муспельхейма, либо светлый, теплый и живой. Но они знают цену своего света, цену своих страданий, цену своей веры и любви, потому никогда не забывают о том, кто они.
Все они шли 'путем сердца'… Да, я 'забыл' о самом главном — я полюбил:
такова цена.
Обернуться То, что я стал оборотнем, произошло недавно, но долог был путь. Сейчас я об этом не жалею, потому что это был мой выбор от начала мира… Красоту этого пути я не мог оценить, пока шел по нему.
Сейчас, оборачиваясь мысленно назад, я горько сожалею лишь о том, что я был самым слабым на этом пути, слишком слабым, чтобы твердо идти. Оборачиваясь еще дальше, меня охватывает некий холодок, ужас от осознания: а что же было в более глубоком прошлом, если оно было. Пусть так, отвечает сознание, но сейчас у меня ощущение, что я выбрался и твердо стою там, где стою: вспомнить — кто ты, кто ты есть на самом деле и устоять… Теперь, вспоминая, я не могу вспомнить — что же считать началом? У каждого начала было еще одно начало… О том, кто я, а также об именах? Что такое имя — как не иносказание? Имя — это сокрытие сути, а не ее открытие! Дело в том, что я не знаю — кто я. Кто же на самом деле я — я не знаю. Я знаю, что я — оборотень.
Оборона У корней древа сидит человек с глазами волка и рядом с ним белый волк с человеческими глазами, они оба сидят у корней древа у костра, залечивают и зализывают боевые раны и поджидают тех, кто подойдет позже. И они подходят, они возвращаются сюда уже не в первый раз. Они подходят один за другим, каждый со своим боевым животным, люди с острой сталью на боку и в броне, с тяжелыми и легкими ранами - все они исцеляются от древа и отдыхают у костра. Через какое-то время появляется некто особый, это страж древа.
Он собирает всех вместе и показывает на карте пути и высоты и дает очередное боевое задание. Затем Он уходит, а все, кто был под деревом, постепенно исчезают…
Страница 2 из 2
