Можно по-разному относиться к явлениям, не всегда нам понятным. Но одно непреложно — поминать ушедших надо бы не только в святочные дни...
Добавить в моё избранное
10 мин, 53 сек 811
Сын не скупился, устроил все так, как хотела мать. А хотела она ни много ни мало, а чтобы отпели ее в храме. Да, баба Ксеша была верующая, на божнице у нее стояли иконы, и перед ними постоянно горела лампадка.
Сказать в те годы, что последняя воля умирающего священна, значит ничего не сказать. Ведь было это 20 лет назад — в самый разгар атеистического шабаша. Мне по долгу службы не раз приходилось присутствовать на партийных собраниях того времени, на которых и в хвост и в гриву честили бедолаг-коммунистов, которые даже в родной семье не сумели очиститься от религиозного дурмана. Более того, идут на поводу… бабушки, тещи или даже жены. Может ли такой коммунист руководить людьми на производстве, если дома… Иногда, и довольно часто, люди расставались с партийным билетом, а это значит и с любимой работой.
Вот перед какой альтернативой оказался Светин папа Иван Б. И все-таки последнюю волю мамы он нарушить не посмел. Со всеми подобающими почестями гроб с прахом Ксеши привезли на заснеженный взгорок улицы. Перед белой церковной оградой взяли его на руки и внесли в главный придел Петропавловского храма.
Отпевание совершалось местным священником по полному чину. Зрелище это в то время было довольно редкое. Вокруг усопшей стояли некоторые ее родственники, близкие, сельчане. Только не видно было среди них ее любимого родного сына Ивана. В это самое время, когда шел обряд отпевания, он нетерпеливо топтался с уже упомянутым Виктором на морозном снегу на улице, неподалеку от церковной паперти. И не было у него сил перешагнуть незримую черту, чтобы войти в храм и поставить в изголовье мамы последнюю свечку. И это его терзало и мучило страшно. Он нещадно клеймил себя самыми последними словами, называл предателем, просил у матери прощения. И все-таки войти в храм не мог, ибо хорошо понимал, что доноса в этом случае, со всеми вытекающими отсюда последствиями, не избежать. И даже мог представить его содержание. Вот, мол, до какого политического и морального разложения докатился коммунист Иван Б, что уже лично участвует в церковной службе.
После похорон ночевали Иван и Виктор в доме бабушки. Расположились в горнице. Но какой уж тут сон! И вдруг настойчивый стук в простенок горницы. Раз, второй, третий. Вышли, никого. Снова улеглись. Не успели и веки сомкнуть, как пахнуло гарью.
«Виктор, — закричал Иван, — горим!» Выскочили из горницы в переднюю, видят, на полатях бабушкин ватный матрац горит. Схватили, на улице затоптали в снегу. Отдышались, стали соображать, каким образом он мог загореться. На полатях же нет ни электропроводки, ни печных труб — одни голые доски… Снова улеглись, но еще переговаривались… Эту тяжелую поступь командора они ощутили, кажется, одновременно. Да, без всякого сомнения, в передней кто-то ходил. Дом бабушки кержацкой постройки: бревна в обхват, пол из широких пятидюймовых плах. Такими мосты устилают. А тут эти плахи, будто райкомбинатовские дощечки, ходуном ходят и скрип на всю Ивановскую. Мужчины затаились, притихли. Наконец Иван не вытерпел, шепотом спрашивает: — Витя, ты входную дверь-то запирал? — Да, на крюк закрыл…
Светлана У.: «После тех похорон бабушки отец попал в кардиоцентр. И вообще последствия той ночи дают о себе знать до сих пор…»
Аномальными точками в редакционном особняке, вероятнее всего, являются чердак и подвал. По-видимому, откуда-то оттуда иногда (!) поступают к нам… неадекватные звуки. Хотя.
На моих поэтажных планах середины прошлого века подвал находится под северо-западной комнатой. При Карчевской здесь был второй черный ход, который выводил на кухню. Именно здесь раньше и располагалась фотолаборатория газеты. В прошлом году ее ликвидировали.
— Что с подвалом? — спросил я у завхоза Владимира Павловича. — Вы его обследовали? — Нет. Мы его замуровали.
В одной книге, изданной по благословению епископа Пермского и Соликамского Афанасия, сказано, что чаще всего нам дает о себе знать всеми забытая и неприкаянная душа усопшего. Помнится, свой очерк «Ананасы в шампанском» о курганской красавице Софье Карчевской я закончил так:
«Умерла она, как и жила, тихо и незаметно. Наверное, нет надобности говорить. Что некому было идти за ее гробом. И похоронила казна» бесхозную«старушку на Рябковском кладбище в могилке без креста и оградки. А вскоре ветры холодные и дожди косые совсем сравняли надмогильный холмик, и теперь уж ее не найти»
А ведь Софья Карчевская была глубоко верующим человеком. У нее, оказывается, даже был свой духовник — отец Павел, сосланный в Курган из Самарской губернии.
Вот и думаю я, не ее ли потерянная душа мечется по закоулкам и коридорам своего собственного особняка в поисках упокоения? Не напоминает ли она нашим заскорузлым и бесчувственным в своем расхристанном эгоизме сердцам, что все мы здесь временные? Может быть, все-таки будет лучше, как того требует и христианская православная традиция, пойти во храм Божий и поставить за упокой усопшей души рабы Божией Софии хотя бы свечку.
Сказать в те годы, что последняя воля умирающего священна, значит ничего не сказать. Ведь было это 20 лет назад — в самый разгар атеистического шабаша. Мне по долгу службы не раз приходилось присутствовать на партийных собраниях того времени, на которых и в хвост и в гриву честили бедолаг-коммунистов, которые даже в родной семье не сумели очиститься от религиозного дурмана. Более того, идут на поводу… бабушки, тещи или даже жены. Может ли такой коммунист руководить людьми на производстве, если дома… Иногда, и довольно часто, люди расставались с партийным билетом, а это значит и с любимой работой.
Вот перед какой альтернативой оказался Светин папа Иван Б. И все-таки последнюю волю мамы он нарушить не посмел. Со всеми подобающими почестями гроб с прахом Ксеши привезли на заснеженный взгорок улицы. Перед белой церковной оградой взяли его на руки и внесли в главный придел Петропавловского храма.
Отпевание совершалось местным священником по полному чину. Зрелище это в то время было довольно редкое. Вокруг усопшей стояли некоторые ее родственники, близкие, сельчане. Только не видно было среди них ее любимого родного сына Ивана. В это самое время, когда шел обряд отпевания, он нетерпеливо топтался с уже упомянутым Виктором на морозном снегу на улице, неподалеку от церковной паперти. И не было у него сил перешагнуть незримую черту, чтобы войти в храм и поставить в изголовье мамы последнюю свечку. И это его терзало и мучило страшно. Он нещадно клеймил себя самыми последними словами, называл предателем, просил у матери прощения. И все-таки войти в храм не мог, ибо хорошо понимал, что доноса в этом случае, со всеми вытекающими отсюда последствиями, не избежать. И даже мог представить его содержание. Вот, мол, до какого политического и морального разложения докатился коммунист Иван Б, что уже лично участвует в церковной службе.
После похорон ночевали Иван и Виктор в доме бабушки. Расположились в горнице. Но какой уж тут сон! И вдруг настойчивый стук в простенок горницы. Раз, второй, третий. Вышли, никого. Снова улеглись. Не успели и веки сомкнуть, как пахнуло гарью.
«Виктор, — закричал Иван, — горим!» Выскочили из горницы в переднюю, видят, на полатях бабушкин ватный матрац горит. Схватили, на улице затоптали в снегу. Отдышались, стали соображать, каким образом он мог загореться. На полатях же нет ни электропроводки, ни печных труб — одни голые доски… Снова улеглись, но еще переговаривались… Эту тяжелую поступь командора они ощутили, кажется, одновременно. Да, без всякого сомнения, в передней кто-то ходил. Дом бабушки кержацкой постройки: бревна в обхват, пол из широких пятидюймовых плах. Такими мосты устилают. А тут эти плахи, будто райкомбинатовские дощечки, ходуном ходят и скрип на всю Ивановскую. Мужчины затаились, притихли. Наконец Иван не вытерпел, шепотом спрашивает: — Витя, ты входную дверь-то запирал? — Да, на крюк закрыл…
Светлана У.: «После тех похорон бабушки отец попал в кардиоцентр. И вообще последствия той ночи дают о себе знать до сих пор…»
Аномальными точками в редакционном особняке, вероятнее всего, являются чердак и подвал. По-видимому, откуда-то оттуда иногда (!) поступают к нам… неадекватные звуки. Хотя.
На моих поэтажных планах середины прошлого века подвал находится под северо-западной комнатой. При Карчевской здесь был второй черный ход, который выводил на кухню. Именно здесь раньше и располагалась фотолаборатория газеты. В прошлом году ее ликвидировали.
— Что с подвалом? — спросил я у завхоза Владимира Павловича. — Вы его обследовали? — Нет. Мы его замуровали.
В одной книге, изданной по благословению епископа Пермского и Соликамского Афанасия, сказано, что чаще всего нам дает о себе знать всеми забытая и неприкаянная душа усопшего. Помнится, свой очерк «Ананасы в шампанском» о курганской красавице Софье Карчевской я закончил так:
«Умерла она, как и жила, тихо и незаметно. Наверное, нет надобности говорить. Что некому было идти за ее гробом. И похоронила казна» бесхозную«старушку на Рябковском кладбище в могилке без креста и оградки. А вскоре ветры холодные и дожди косые совсем сравняли надмогильный холмик, и теперь уж ее не найти»
А ведь Софья Карчевская была глубоко верующим человеком. У нее, оказывается, даже был свой духовник — отец Павел, сосланный в Курган из Самарской губернии.
Вот и думаю я, не ее ли потерянная душа мечется по закоулкам и коридорам своего собственного особняка в поисках упокоения? Не напоминает ли она нашим заскорузлым и бесчувственным в своем расхристанном эгоизме сердцам, что все мы здесь временные? Может быть, все-таки будет лучше, как того требует и христианская православная традиция, пойти во храм Божий и поставить за упокой усопшей души рабы Божией Софии хотя бы свечку.
Страница 3 из 3
