Шестой день рождения

Почти.

Моя жена, Беатрис, умерла во время родов. Она была красавицей, смешной, умной и упрямой. Женщина, чей смех был таким громким в ресторанах, была вызовом, и чей взгляд был настолько сильным, что у меня тряслись руки. Я потерял ее, как только она произвела на свет нашу дочь.

Сэм.

Конечно, я мог обвинять Сэм. За то, что забрала у меня то, что было однажды моим, как ничто другое быть не может. За то, что было таким искренне и совершенно непорочным. Но я не стал. Я знал, что Беатрис не захотела бы, чтобы я таил в себе обиду. Она не захотела бы, чтобы у нашего единственного ребенка была загублена жизнь из-за ненависти.

Но это не о горе. Не о физическом ударе, неожиданно нанесенным утратой чего-то, что ты любил, навсегда. Речь пойдет о кое-чем куда более мрачном.

Моя дочь была очень живым ребенком, все время носилась и кричала, взбиралась и слезала с игровой площадки, все время творила беспорядок в детском саду. Так и на ее шестой день рождения, поездка с друзьями в кино оставила в ней столько накопленной энергии, что я едва мог угнаться за ней, когда она погружалась в толпу людей и исчезала на пешеходной дорожке. Она иногда оглядывалась назад сквозь море людей и кричала: «Папа, давай быстрее!» почти капризным тоном. Я не мог не любить ее.

Я пытался догнать ее, я действительно пытался. Она была так увлечена тем, что смотрела на меня, когда ее занесло на проезжую часть, и автобус не успел затормозить. Отвратительный хруст, и весь мир замолчал. Я качал ее истерзанное тело на руках, слишком ошеломленный, чтобы плакать, слишком раненый, чтобы двигаться. Единственное, что я мог чувствовать, — это теплая кровь, которая мягко сочилась сквозь мою одежду. В состоянии шока, в котором я пребывал, я мог думать только о том, как я смогу отстирать свои джинсы. Это звучит ужасно, я знаю, но такая потеря вырывает у тебя все, что только есть, и оставляет тебе только голый мыслительный процесс, который и делает нас людьми.

Следующая неделя осталась смутным воспоминанием. Я не могу припомнить ни одной вещи в период между моими друзьями и близкими, выражающими их соболезнования, и моими всхлипывающими рыданиями, которые могли вырваться в любой момент, — хлопающаяся дверь, мягкое гудение холодильника или голоса, смеющиеся по радио.

Я пошел на ее похороны одетым во все черное. Говоря «одетым», я едва ли говорю об одежде, все мое существо было темным. Я не мог чувствовать или думать, и день продолжался, пока я делал все на автомате, как умирающий человек пытается держаться на плаву. Все хотели рассказать мне о Сэм, насколько идеальной она была, каким ангелочком она была, как будто я не знал. Как будто я не понимал, каким подарком была моя собственная дочь.

Один мужчина, стоящий поодаль от других, подошел ко мне и протянул мне большую кожаную книгу. Я предположил в ту минуту, что он был отцом одного из друзей Сэм, протягивающим мне альбом их совместных фотографий. Или может быть, я был слишком ошеломлен, чтобы даже осознать, насколько холодными были его руки, и что он ни разу не упомянул о моей дочери.

На целый месяц я пропал. Я пил, оставаясь один в нашей пустой квартире, смотрел старые сериалы — слишком ошеломленный, чтобы даже плакать. Только когда ко мне приезжала моя сестра, когда она держала меня за руку и разговаривала со мной, я начал выходить из своей скорлупы. Она сидела и слушала самые бессмысленные вещи, что я говорил, и мягко вытаскивала меня выйти из депрессии. Не полностью, но достаточно для того, чтобы я начал жить жизнью, которая почти стала снова настоящей.

И тогда я открыл книгу. Я решил вспомнить Сэм ради той радости, что она дарила мне, и приготовился заглянуть в прошлое из ее жизни, при этом не чувствуя себя несчастным.

Я открыл первую страницу. Это фактически был альбом, полный полароидных снимков моей взрослеющей дочери. Я наморщил лоб. Они были сделаны издалека, немного смазаны, и я был на паре из них.

Меня стало мутить, но я понадеялся, что следующие фото дадут какое-то объяснение. Я обдумал каждое оправдание тому, как этот человек получил эти фотографии, отчаявшись наблюдать моменты из жизни моей дочери, без чувства тревоги. Фото приближались все ближе и ближе к ее дню рождения. Я увидел тот день, когда я подарил ей маленький велосипед, как только ей исполнилось пять, что доказывают ее ободранные коленки. В этом альбоме было еще много страниц, которые, как я предположил, остались пустыми.

Но там была фотография ее перед походом в кино на шестой день рождения — я смог узнать розовый дождевик, который она выпросила надеть в тот день, и мои руки на ее плечах.

Фотографий аварии не было.

Наоборот, ее жизнь продолжилась в этой книге. Ее седьмой день рождения запечатлел фотографию меня и ее в саду, мы были полностью в краске — с огромным холстом на полу и очень неряшливым рисунком. Ее седьмой день рождения.

Ее седьмой день рождения.