Шебуршуны

Вдруг — шшшшеш — буррр-шшур-шшшуун! У меня волосы встали дыбом от ужаса.

— Рассыхаются старые обои, — успокоила мама, увидев мой испуг.

Но я ей не поверил! Ни капельки! Этот скребущий звук был обращен прямо ко мне, проникал в мой мозг, корябал его изнутри.

Я с тоской посмотрел в окно — сквозь пыльное стекло как сквозь грязный целлофан проглядывало ласковое — медово-желтое — солнце. Мне захотелось выбежать прочь из этой комнаты — навсегда! Но родители уже вносили мои вещи.

— Хорошая комната, сынок. Просторная, — одобрил папа, — Ничего, ремонт сделаем, наведем красоту!

— Шшшшеш — буррр-шшур-шшшуун! — угрожающе зашкрябало за обоями.

— Надо же, как шуршат! — сказала мама, критически взглянув на ближайшую стену.

— Ремонт начнем с того, что наклеим новые обои.

— Шшшше — буррр-шшууун! — ответило из-под обоев.

Весь день я опасался заходить в свою новую комнату и с невыносимым, парализующим ужасом ждал наступления ночи. Я был такой бледный, что мама решила, что я заболел, и отправила меня в постель. В мою новую комнату.

Я и сейчас покрываюсь холодным потом, когда вспоминаю себя, лежащего на жесткой простыне, одного в пустой комнате. Мама и папа продолжали внизу распаковывать вещи, — я это знал, но не слышал их голосов. Не слышал не единого звука. Моя комната была изолирована от внешнего мира невидимой мембраной. Единственное, что доносилось до моего слуха — шшшу-бррр-шшшууу! Звуки раздавались с разными интервалами и частотой, всегда неожиданно — так, что сердце у меня каждый раз буквально взырвалось.

Я пытался кричать, но бесполезно — выходил лишь сдавленный шепот. Все, что я мог делать, это беспомощно наблюдать в окно, как медленно и неумолимо заходит солнце.

Мама поднялась проведать меня, когда наступили сумерки.

— Мама, мне страшно! — я так крепко обнял ее, как никогда до этого не обнимал.

— Чего ты боишься, глупыш?

— Здесь шебуршуны, — прошептал я ей в самое ухо, потому что боялся даже произносить это слово. Но меня услышали — за обоями тут же зловеще отозвалось — шше-бууур-шууун!

— Вот еще выдумал! — мама рассмеялась так ласково, что на секунду я даже поверил ей. Поверил, что сам придумал себе неведомую опасность, исходящую от старых обоев.

Мама поцеловала меня, подбила одеяло вокруг моего закоченевшего тела и ушла, а я остался, снова один и теперь уже в темноте.

Сердце так громко стучало, что я не сразу сообразил, что пугающие звуки прекратились. Я прислушивался и прислушивался — ничего. Я не мог поверить, что весь этот ужас закончился. Я начал успокаиваться и даже позволил себе пошевелиться, чтобы размять заболевшие от напряжения мышцы. Я понятия не имел, сколько прошло времени. Комната погрузилась в непроницаемую темь, такую, что было светлее лежать с закрытыми глазами, чем с открытыми.

Я свернулся калачиком и стал сам убаюкивать себя, повторяя мысленно: «мне не страшно!», «мне не страшно!».

И вдруг — жуткий треск, — меня от страха словно электрическим разрядом ударило по макушке. Я весь похолодел и сжался как пружина. Треск раздавался отовсюду — это обои рвались и лопались, словно их раздирали с нечеловеческим остервенением. Я чувствовал, что вокруг меня что-то происходит, воздух уплотнялся и стягивался вокруг моей кровати. И снова эти ужасные звуки, но теперь уже совсем рядом, у моих ушей: «шебуршуны, шебуршуны, шебуршуны, шебуршуны, шебуршуны!» Что-то восстало против меня, — неведомая сущность не хотела, чтобы мы нарушали ее заобойный покой.

Неожиданно я обрел способность видеть в темноте — не очень хорошо, словно оказался в заезженном черно-белом кино. Но все же — я их видел! И тогда беззвучный крик вырвался из моего горла.

Я не помню, что было дальше. Память вернулась ко мне, когда я лежал в больничной палате. Мама и папа были рядом — встревоженные и молчаливые.

— Шебуршуны, — сказал я шепотом, — они не хотят нас! — и заплакал.

Когда я вышел из больницы, мы продали дом и купили квартиру. Я упросил родителей, чтобы все стены в ней покрасили краской. В старых домах, под старыми обоями таится ужас — имя которому «шебуршуны».