Под его ногами с глухим стоном рвётся лента тротуара. Ночь вытягивается в струну. Молитва цикад. Шёлк июля, шелест и гул.
Добавить в моё избранное
4 мин, 36 сек 13051
— Взяли!
Ходят кадыки. Солнце на излёте.
— Этаж бы другой, да деньги тоже просили другие…, — ржут, беззлобно, курят, крепят — кто чем.
Он пытается вновь закрыть глаза, но получает дружескую плюху. Даёт свечу. После, на бреющем, подхватывает обрывок газетной страницы: «многа букв» в рыбных пятнах пробелов:«… на мокром бетоне это могло бы сорвать самолёт в неконтролируемый занос. Косвенным подтверждением»… Проступают наружу буквы, осыпаются; тают пробелы. Пальцы комкают обрывок — слишком поздно.
горизонт вздрагивает, принимая аэробус с отказавшим реверсом левого двигателя стены домов расходятся, послушно продевая нить взлётно-посадочной полосы — узкую и короткую, с большим уклоном экипаж рассчитывает обойтись колёсными тормозами и закрылками этажи складываются, лопаются балки перекрытий пальцев одной руки достаточно, чтобы одновременно включились реверс правого двигателя и взлётный режим на левом рвутся высоковольтные провода, расцветают факелы деревьев вдоль тротуара аэробус набирает скорость, уходит вправо, сносит детскую площадку, бетонный забор и врезается в гаражи в глубине двора Никита беззвучно кричит.
Поток раскалённого воздуха бьёт наотмашь, швыряет его на полосу отчуждения.
2.12 navigator Он едет домой, обнаружив себя чуть раньше живым.
Последний троллейбус семенит вдоль головного арыка: рассыпаются призраки бараков за улицей Панфилова; маршируют тени пленных японцев в брезентовых тапочках на деревянной подошве, озираются на северо-восток, где догорают несколько кварталов, прошитые насквозь бетоном взлётки.
Он дома через час сорок; шатаясь, наощупь: код три четыре семь шестой этаж врезной трёхригельный замок три шага направо направо дверь на себя вторая полка холодная жесть банки… Он спит и не слышит тихого смеха уродцев на дверце холодильника, плача входящего звонка. Не чувствует, как дрожат паруса под пальцами.
Два двенадцать.
Ночь за его окном вытягивается в струну.
Молитва цикад. Шёлк июля, шелест и гул.
Ходят кадыки. Солнце на излёте.
— Этаж бы другой, да деньги тоже просили другие…, — ржут, беззлобно, курят, крепят — кто чем.
Он пытается вновь закрыть глаза, но получает дружескую плюху. Даёт свечу. После, на бреющем, подхватывает обрывок газетной страницы: «многа букв» в рыбных пятнах пробелов:«… на мокром бетоне это могло бы сорвать самолёт в неконтролируемый занос. Косвенным подтверждением»… Проступают наружу буквы, осыпаются; тают пробелы. Пальцы комкают обрывок — слишком поздно.
горизонт вздрагивает, принимая аэробус с отказавшим реверсом левого двигателя стены домов расходятся, послушно продевая нить взлётно-посадочной полосы — узкую и короткую, с большим уклоном экипаж рассчитывает обойтись колёсными тормозами и закрылками этажи складываются, лопаются балки перекрытий пальцев одной руки достаточно, чтобы одновременно включились реверс правого двигателя и взлётный режим на левом рвутся высоковольтные провода, расцветают факелы деревьев вдоль тротуара аэробус набирает скорость, уходит вправо, сносит детскую площадку, бетонный забор и врезается в гаражи в глубине двора Никита беззвучно кричит.
Поток раскалённого воздуха бьёт наотмашь, швыряет его на полосу отчуждения.
2.12 navigator Он едет домой, обнаружив себя чуть раньше живым.
Последний троллейбус семенит вдоль головного арыка: рассыпаются призраки бараков за улицей Панфилова; маршируют тени пленных японцев в брезентовых тапочках на деревянной подошве, озираются на северо-восток, где догорают несколько кварталов, прошитые насквозь бетоном взлётки.
Он дома через час сорок; шатаясь, наощупь: код три четыре семь шестой этаж врезной трёхригельный замок три шага направо направо дверь на себя вторая полка холодная жесть банки… Он спит и не слышит тихого смеха уродцев на дверце холодильника, плача входящего звонка. Не чувствует, как дрожат паруса под пальцами.
Два двенадцать.
Ночь за его окном вытягивается в струну.
Молитва цикад. Шёлк июля, шелест и гул.
Страница 2 из 2
