Приемный НЕпокой. Оля с Дашей сидели в длинном, душном и тусклом коридоре приемного отделения областной больницы в ожидании своей очереди.
Добавить в моё избранное
367 мин, 52 сек 17579
И все это было не таким страшным, как теперь.
С первого же пузырька Дашу изнутри стало нестерпимо жечь. Сперва жжение было в месте, куда медсестра совала иголку, а потом эта жгучая гадость, разбежавшись по всей руке, начала лезть в живот. Даша плакала и выкручивалась, не в силах выдержать всю процедуру. Оле приходилось буквально силой держать дочку, чтобы докапать до конца очередную банку со жгучей гадостью. Как только Даша видела бутылку со жгучим содержимым, все уговоры тут же теряли всякую силу.
На помощь была призвана добрая сказочница, бабушка Дуся. Когда Даша в очередной раз наотрез отказалась давать ручку, запихнув ее в пижаму и спрятав под одеяло, Евдокия Гавриловна включила свою сказочную магию.
— Гляди-ка, внучка, — говорила добрая бабушка Дуся плачущей Даше, — как я писать красиво могу.
И Евдокия Гавриловна, взяв листик и ручку, безумно красивым, каллиграфическим почерком написала: «Я уколов не боюсь!».
— Ну как? — похвасталась добрая Бабушка Дуся, показав написанное Даше.
— Красиво! — оценила Даша, но руку давать отказалась.
— А знашь, чего так могу? — продолжала сеанс психотерапии пожилая сказочница, — матушка моя, покойница, меня все настропаляла всячески хвостики выписывать. Сядет, бывало, рядышком со мной, иголочку швейну возьметь да следит, что б я, значит, буквы красиво писала. Как буковки у меня принимаются плясать в разны стороны, она мне той иголочкой ручку-то и колола. Вроде-то и не больно, а, все одно, неприятно. И сидела, знашь, со мной, чуть не до ночи! Один раз посидела, второй, третий… А уж потом я и сама стала следить. Всякий раз, как заместь красивых букв у меня кака-то белиберда выходила, я сама себя, в мыслях, значит, иголочкой-то и колола. И знашь, получалось! Буковки-то сами собой таки красивые рисовались.
— Жесть! — удивилась рассказу Ольга.
— Что, правда?!
— А то! — с улыбкой подтвердила Евдокия Гавриловна.
— Бабушка Дуся! — с назидательной интонацией и серьезным видом начала Даша, — такие методы воспитания неприемлемы в цивилизованном обществе! Это же форменное нарушение прав детей!
— Мож оно и нарушение, внучка, — осветилась мудрой улыбкой Евдокия Гавриловна, — токмо раньше-то чуток иначе было, чем ныне. Я-то, внучка, дреня уже. В мое времена жизнь тяжельше была, не в пример вашей нынешней. Енто ныне у вас и компьютеры с телефонами всяки, и одежки, обувки — хоть отбавляй. Да и на питание нынче не жалуетесь. А в мое-то времена, чего было? Тряпична кукла да бычок деревянный, батюшкой покойным выстроганный — вот и все мои игрушки. Как придешь со школы, картошечку варену со стола ухватишь — и на двор. Уж вечером матушка чем покормит. Платьице нарядно одно на нас с Люськой. Ей уж мало было, а мне еще велико. Так и ходили по очереди. Тогда мы, внучка, про те права не особо-то и думали. Жили себе, как Бог дасть, радовались даденному да молились, что б к завтрему осталось.
— Все равно жесть! — покачала головой Ольга, украдкой вызволяя из-под одеяла заговоренную Дашину руку.
— Мож оно и жесть, дочка, — отвечала Евдокия Гавриловна Ольге, — да токмо в жести той множество людей замечательных народилось. И выросло. Не померли, злодеями какими не стали, вас, вот народили да вырастили. А вы — внуков на радость нам. Не все оно, деточки, плохо, что попервой плохим привидится. И иголочки! — бабушка Дуся специально кивнула Даше, — да, да, внучка! И иголочки, что колются.
Скрепя сердцем, Даша вытащила руку из-под одеяла и, зажмурившись, позволила наконец провести очередную процедуру.
К третьему дню активного лечения у Даши полезли волосы. Ольга знала о таком, читала, но…, но, Господи! Чтоб так?!
Расчесывая Дашку перед зеркалом, Ольга плакала украдкой, снимая целые клочья рыженьких волос с расчески.
— Не плачь, мама! — мужественно утешала ее стремительно лысеющая Дашенька, — вырастут еще. Я шапочку носить буду! — говорила с улыбкой еще местами рыженькая девочка, но уже без косичек.
— Я не плачу, доченька, — украдкой вытирала слезы Ольга, — не плачу! В глаз что-то попало.
А в пятницу началось то, о чем предупреждал Глеб Миронович. Даше с самого утра нездоровилось. Очень тошнило, болел живот и кружилась голова. Потом ее вырвало. И это был не приступ. Это были те самые побочные эффекты.
После сеанса, который бедняжка мужественно перетерпела, смачивая слезами подушку, Дашу вновь стошнило. Прямо в кровати. Остаток пятницы прошел под флагом кошмарного самочувствия. Чертовски сложная ночь, субботнее утро, не принесшее облегчения. Ольга в ужасе смотрела на Дашу. Девочка таяла буквально на глазах!
После субботней капельницы, Даша бессильно повалилась на подушку и провалилась. Провалилась в мучительный бред. Девочка лежала на кровати и тихо стонала, не реагируя практически ни на что.
Сергей Сергеевич, который приехал в субботу специально для того, чтобы проследить за лечением, был на удивление хмур и немногословен.
С первого же пузырька Дашу изнутри стало нестерпимо жечь. Сперва жжение было в месте, куда медсестра совала иголку, а потом эта жгучая гадость, разбежавшись по всей руке, начала лезть в живот. Даша плакала и выкручивалась, не в силах выдержать всю процедуру. Оле приходилось буквально силой держать дочку, чтобы докапать до конца очередную банку со жгучей гадостью. Как только Даша видела бутылку со жгучим содержимым, все уговоры тут же теряли всякую силу.
На помощь была призвана добрая сказочница, бабушка Дуся. Когда Даша в очередной раз наотрез отказалась давать ручку, запихнув ее в пижаму и спрятав под одеяло, Евдокия Гавриловна включила свою сказочную магию.
— Гляди-ка, внучка, — говорила добрая бабушка Дуся плачущей Даше, — как я писать красиво могу.
И Евдокия Гавриловна, взяв листик и ручку, безумно красивым, каллиграфическим почерком написала: «Я уколов не боюсь!».
— Ну как? — похвасталась добрая Бабушка Дуся, показав написанное Даше.
— Красиво! — оценила Даша, но руку давать отказалась.
— А знашь, чего так могу? — продолжала сеанс психотерапии пожилая сказочница, — матушка моя, покойница, меня все настропаляла всячески хвостики выписывать. Сядет, бывало, рядышком со мной, иголочку швейну возьметь да следит, что б я, значит, буквы красиво писала. Как буковки у меня принимаются плясать в разны стороны, она мне той иголочкой ручку-то и колола. Вроде-то и не больно, а, все одно, неприятно. И сидела, знашь, со мной, чуть не до ночи! Один раз посидела, второй, третий… А уж потом я и сама стала следить. Всякий раз, как заместь красивых букв у меня кака-то белиберда выходила, я сама себя, в мыслях, значит, иголочкой-то и колола. И знашь, получалось! Буковки-то сами собой таки красивые рисовались.
— Жесть! — удивилась рассказу Ольга.
— Что, правда?!
— А то! — с улыбкой подтвердила Евдокия Гавриловна.
— Бабушка Дуся! — с назидательной интонацией и серьезным видом начала Даша, — такие методы воспитания неприемлемы в цивилизованном обществе! Это же форменное нарушение прав детей!
— Мож оно и нарушение, внучка, — осветилась мудрой улыбкой Евдокия Гавриловна, — токмо раньше-то чуток иначе было, чем ныне. Я-то, внучка, дреня уже. В мое времена жизнь тяжельше была, не в пример вашей нынешней. Енто ныне у вас и компьютеры с телефонами всяки, и одежки, обувки — хоть отбавляй. Да и на питание нынче не жалуетесь. А в мое-то времена, чего было? Тряпична кукла да бычок деревянный, батюшкой покойным выстроганный — вот и все мои игрушки. Как придешь со школы, картошечку варену со стола ухватишь — и на двор. Уж вечером матушка чем покормит. Платьице нарядно одно на нас с Люськой. Ей уж мало было, а мне еще велико. Так и ходили по очереди. Тогда мы, внучка, про те права не особо-то и думали. Жили себе, как Бог дасть, радовались даденному да молились, что б к завтрему осталось.
— Все равно жесть! — покачала головой Ольга, украдкой вызволяя из-под одеяла заговоренную Дашину руку.
— Мож оно и жесть, дочка, — отвечала Евдокия Гавриловна Ольге, — да токмо в жести той множество людей замечательных народилось. И выросло. Не померли, злодеями какими не стали, вас, вот народили да вырастили. А вы — внуков на радость нам. Не все оно, деточки, плохо, что попервой плохим привидится. И иголочки! — бабушка Дуся специально кивнула Даше, — да, да, внучка! И иголочки, что колются.
Скрепя сердцем, Даша вытащила руку из-под одеяла и, зажмурившись, позволила наконец провести очередную процедуру.
К третьему дню активного лечения у Даши полезли волосы. Ольга знала о таком, читала, но…, но, Господи! Чтоб так?!
Расчесывая Дашку перед зеркалом, Ольга плакала украдкой, снимая целые клочья рыженьких волос с расчески.
— Не плачь, мама! — мужественно утешала ее стремительно лысеющая Дашенька, — вырастут еще. Я шапочку носить буду! — говорила с улыбкой еще местами рыженькая девочка, но уже без косичек.
— Я не плачу, доченька, — украдкой вытирала слезы Ольга, — не плачу! В глаз что-то попало.
А в пятницу началось то, о чем предупреждал Глеб Миронович. Даше с самого утра нездоровилось. Очень тошнило, болел живот и кружилась голова. Потом ее вырвало. И это был не приступ. Это были те самые побочные эффекты.
После сеанса, который бедняжка мужественно перетерпела, смачивая слезами подушку, Дашу вновь стошнило. Прямо в кровати. Остаток пятницы прошел под флагом кошмарного самочувствия. Чертовски сложная ночь, субботнее утро, не принесшее облегчения. Ольга в ужасе смотрела на Дашу. Девочка таяла буквально на глазах!
После субботней капельницы, Даша бессильно повалилась на подушку и провалилась. Провалилась в мучительный бред. Девочка лежала на кровати и тихо стонала, не реагируя практически ни на что.
Сергей Сергеевич, который приехал в субботу специально для того, чтобы проследить за лечением, был на удивление хмур и немногословен.
Страница 60 из 107
