Я увидел тусовку молодых людей. Моросил дождь. У станции метро Кропоткинская, у книжного ларька, где выставлялись суперзвезды, суперлинзы, супермышцы, переминалось с ноги на ногу с десяток молодых людей и девушек. Я спросил их: «Кого вы ждете?» — «Мы ждем доброго человека».
Добавить в моё избранное
5 мин, 22 сек 14235
— «Но самый добрый — Иисус Христос», — сказал я им. В ответ — молчание… Одинокие, сирые. Дома бросили, ближних оставили. Ничего не читают, сами себя не знают. Чего-то ждут.
— Мы ждем учителя.
— Но истинный Учитель вот Он!
Безответно. Немота… Больные, с неизлечимыми поражениями, неврозами, изгнанные отовсюду… Я спросил их: «Кого вы ждете?» — «Мы ждем врача, чтобы исцелил наши раны». Я показал им фотографию Господа: «Истинный Врач вот он!» — но они отвернулись и, уныло поджав плечи, ссутулившись, тусовались дальше. И ждали, ждали… Им было невозможно жить по-старому. Со всех сторон слышалось«Тысячелетие Славы Иисуса Христа! Век Жены Облеченной в Солнце!» — «Заткните уши! Выключите радио! Эй там, я хочу спать!» Сон… Смежив веки, я увидел, каков я пред Ним: убийца, призрак, содомит, преступник, вор… Боже, сколько долгов, счетов, укоров сыпется со всех сторон! Кричат:«Накажи его!» Каждый час бытия прибавляет счеты. Прокуренные, обиженные, соблазненные, неокормленные… Ба, сколько знакомых лиц! Молодой композитор Юра. Старый религиозный художник-модернист. Учитель музыки, директор кирпичного завода. Ученица музыкальной школы — ей я рассказывал о божественном Шуберте и его небесной Неоконченной Симфонии. Отовсюду сыпались счеты — пыльные тома, с потолка на голову. Десять тысяч счетов. Десять тысяч папок, заведенных на меня, десять тысяч дел, заранее проигранных, и за каждое — срок. А темница была гнетуще тяжела, и долговая дыра… И голос припечатал:«Не выйдешь отсюда, пока не отдашь долг до последнего кодранта (гроша)».
Оглядел себя: нищ. Ни копейки. Возьмите от меня последнее, что есть! Вынул из сердца гардероб с одеждой, раскрыл шкатулку — ящики с пустыми рукописями. Сорвал с себя последнее. Остался наг и залился слезами — так стало жаль мне этих людей, обиженных мной. О если бы можно было начать заново, отдать долги! Этому больному послужить, этому неряхе постирать, этой старушке раны перебинтовать, эту сестру поцеловать, за этого брата потерпеть. Открыть Христа и подарить Марию. Удержаться от соблазна… Но ничего нельзя было сделать. И я закричал из последних сил: «Господи, помилуй! Я виноват, кругом виноват!» И увидел Существо неземной доброты. И понял, что это Иисус Христос, и был введен в святилище Агнца, где поклонился Его величеству Милосердию и услышал неповторимый Голос:«Я люблю тебя», — и ответил: «Иисусе, я Твой раб». И впал в другой сон… … Сквозь другую сумеречную картину просвечивали мои собственные счета: обидчики, хульники, гонители, оборотни, судьи, фарисеи, шизофреники, масоны, психиатры и больные, пастыри и боги, учителя и ученики, безбилетники и контролеры. Кругом кололи, наносили раны. Я кричал: «Зачем вы меня бьете, что я вам сделал?» В меня впивались гнусы и пили кровь. Иглы, копья, пиявки, носороги, ужи, авторитеты… За мной гнались. Я драл по подъездам, по ночным мостовым, мимо рекламных щитов и каких-то дамских сумочек, выставленных на продажу автомобилей, арок, фонтанов, фронтонов, зияющих дыр… Внезапно они остановились. Их лица стали белыми, как у ватных кукол, и я понял, что они просят у меня прощения. Но боль не прекращалась. И чем больше они просили меня простить, тем больнее мне становилось, и я закричал Господу:«Не-е-ет! Я больше не могу, не могу! Мне нестерпимо больно!» И опять:«Не-ет!» Но стало еще больнее, а потом совсем легко и блаженно. И в поту я провалился в другой сон… … Одинокая камера, и тот же нежный строгий Голос:«Злой раб, виденное тобою — отражение собственных скверн и грехов. Разве не был ты прощен?» Число«10 000» не давало покоя… 10 000 закрытых дел. 10 000 заведенных досье, сожженных и развеянных по ветру. И такой мир в сердце, и такая радость!
Какой-то калека проходил мимо и ударил меня костылем по голове. Какая-то злобная институтка съязвила и написала анонимный пасквиль. Кто-то что-то проговорил, кого-то к чему-то приговорил… Боже, как жалок этот мир! Miserere nobis… Господи, помилуй… Один лупит другого за то, что его лупил кто-то.
— За что ты бьешь меня, брат?
— За то, что меня били.
— А кто тебя бил?
— Спроси другого… И так друг за другом, очередь длиной в два тысячелетия. А в конце ее или в начале — распятие Христа. И каждый кричит (если вынуть из глотки кляп): «Оставьте меня в покое, я не виноват! Простите… Я ничего не мог с собой сделать. Потерпи на мне, брат. Прости, сестра!» И с неба лились потоки святых вод, ливневые радужные дожди. На лазурной небесной глади, над полной двойной радугой стояла светлая Царица в одежде сестры милосердия, столь добрая, что от одного Ее взгляда исцелялись миллионы туберкулезных сирот и погруженных в себя городских одиночников.
Страдание разрывало мое сердце, и я опять закричал, когда стало нестерпимо: «Нет, больше не могу, сейчас умру!» И услышал:«Ты сам осудил себя». И я ощутил себя связанным по рукам и ногам и окруженным какими-то надзирателями. В меня вперялись зеленые глазки и жгли легкие.
— Мы ждем учителя.
— Но истинный Учитель вот Он!
Безответно. Немота… Больные, с неизлечимыми поражениями, неврозами, изгнанные отовсюду… Я спросил их: «Кого вы ждете?» — «Мы ждем врача, чтобы исцелил наши раны». Я показал им фотографию Господа: «Истинный Врач вот он!» — но они отвернулись и, уныло поджав плечи, ссутулившись, тусовались дальше. И ждали, ждали… Им было невозможно жить по-старому. Со всех сторон слышалось«Тысячелетие Славы Иисуса Христа! Век Жены Облеченной в Солнце!» — «Заткните уши! Выключите радио! Эй там, я хочу спать!» Сон… Смежив веки, я увидел, каков я пред Ним: убийца, призрак, содомит, преступник, вор… Боже, сколько долгов, счетов, укоров сыпется со всех сторон! Кричат:«Накажи его!» Каждый час бытия прибавляет счеты. Прокуренные, обиженные, соблазненные, неокормленные… Ба, сколько знакомых лиц! Молодой композитор Юра. Старый религиозный художник-модернист. Учитель музыки, директор кирпичного завода. Ученица музыкальной школы — ей я рассказывал о божественном Шуберте и его небесной Неоконченной Симфонии. Отовсюду сыпались счеты — пыльные тома, с потолка на голову. Десять тысяч счетов. Десять тысяч папок, заведенных на меня, десять тысяч дел, заранее проигранных, и за каждое — срок. А темница была гнетуще тяжела, и долговая дыра… И голос припечатал:«Не выйдешь отсюда, пока не отдашь долг до последнего кодранта (гроша)».
Оглядел себя: нищ. Ни копейки. Возьмите от меня последнее, что есть! Вынул из сердца гардероб с одеждой, раскрыл шкатулку — ящики с пустыми рукописями. Сорвал с себя последнее. Остался наг и залился слезами — так стало жаль мне этих людей, обиженных мной. О если бы можно было начать заново, отдать долги! Этому больному послужить, этому неряхе постирать, этой старушке раны перебинтовать, эту сестру поцеловать, за этого брата потерпеть. Открыть Христа и подарить Марию. Удержаться от соблазна… Но ничего нельзя было сделать. И я закричал из последних сил: «Господи, помилуй! Я виноват, кругом виноват!» И увидел Существо неземной доброты. И понял, что это Иисус Христос, и был введен в святилище Агнца, где поклонился Его величеству Милосердию и услышал неповторимый Голос:«Я люблю тебя», — и ответил: «Иисусе, я Твой раб». И впал в другой сон… … Сквозь другую сумеречную картину просвечивали мои собственные счета: обидчики, хульники, гонители, оборотни, судьи, фарисеи, шизофреники, масоны, психиатры и больные, пастыри и боги, учителя и ученики, безбилетники и контролеры. Кругом кололи, наносили раны. Я кричал: «Зачем вы меня бьете, что я вам сделал?» В меня впивались гнусы и пили кровь. Иглы, копья, пиявки, носороги, ужи, авторитеты… За мной гнались. Я драл по подъездам, по ночным мостовым, мимо рекламных щитов и каких-то дамских сумочек, выставленных на продажу автомобилей, арок, фонтанов, фронтонов, зияющих дыр… Внезапно они остановились. Их лица стали белыми, как у ватных кукол, и я понял, что они просят у меня прощения. Но боль не прекращалась. И чем больше они просили меня простить, тем больнее мне становилось, и я закричал Господу:«Не-е-ет! Я больше не могу, не могу! Мне нестерпимо больно!» И опять:«Не-ет!» Но стало еще больнее, а потом совсем легко и блаженно. И в поту я провалился в другой сон… … Одинокая камера, и тот же нежный строгий Голос:«Злой раб, виденное тобою — отражение собственных скверн и грехов. Разве не был ты прощен?» Число«10 000» не давало покоя… 10 000 закрытых дел. 10 000 заведенных досье, сожженных и развеянных по ветру. И такой мир в сердце, и такая радость!
Какой-то калека проходил мимо и ударил меня костылем по голове. Какая-то злобная институтка съязвила и написала анонимный пасквиль. Кто-то что-то проговорил, кого-то к чему-то приговорил… Боже, как жалок этот мир! Miserere nobis… Господи, помилуй… Один лупит другого за то, что его лупил кто-то.
— За что ты бьешь меня, брат?
— За то, что меня били.
— А кто тебя бил?
— Спроси другого… И так друг за другом, очередь длиной в два тысячелетия. А в конце ее или в начале — распятие Христа. И каждый кричит (если вынуть из глотки кляп): «Оставьте меня в покое, я не виноват! Простите… Я ничего не мог с собой сделать. Потерпи на мне, брат. Прости, сестра!» И с неба лились потоки святых вод, ливневые радужные дожди. На лазурной небесной глади, над полной двойной радугой стояла светлая Царица в одежде сестры милосердия, столь добрая, что от одного Ее взгляда исцелялись миллионы туберкулезных сирот и погруженных в себя городских одиночников.
Страдание разрывало мое сердце, и я опять закричал, когда стало нестерпимо: «Нет, больше не могу, сейчас умру!» И услышал:«Ты сам осудил себя». И я ощутил себя связанным по рукам и ногам и окруженным какими-то надзирателями. В меня вперялись зеленые глазки и жгли легкие.
Страница 1 из 2
