Ночь окутала город… Снова. Надо опять таиться, оглядываться, бояться вздохнуть…
Добавить в моё избранное
8 мин, 2 сек 548
Он протянул деньги, взял свое пиво и сел у стойки.
Время текло медленно, но пока он пил, он отдыхал. В бар вошел какой-то нищий, подошел к стойке, сел рядом. Бармен даже не обратил на него внимания, видимо, не признавая в нем клиента. Игорь с удовольствием припал губами к прохладному напитку, сильно хотелось пить. Бродяга продолжал неподвижно сидеть у бара. Тоже зашел в бар, пытаясь найти убежище от наступающих холодов? Надеется на подачку? Некуда пойти? Появилось какое-то смутное ощущения тревоги. Игорь посмотрел на улицу — она была пустынна. В баре никто не обращал на него внимания. Рядом сидел только нищий. Внезапно, он обернулся к Игорю и улыбнулся, обнажив ряд ровных белых зубов… А потом облизнул губы черным раздвоенным языком… В ужасе Игорь вскочил и побежал. Бежал, пока были силы, пока не пришла боль в груди. Пока не стало трудно дышать. Тогда он остановился. Дома казались безлюдными, за окнами было темно, двери были крепко заперты… Он огляделся по сторонам — никто его не преследовал. Он вздохнул и прислонился к стене дома. Присел на корточки, и внезапно его рука нащупала что-то скользкое и холодное. Он отдернул руку, снова появился ужас: изо всех щелей лезли какие-то извивающиеся гладкие и скользкие черви. Они ползли быстро, ими кишела мостовая, они появлялись отовсюду, им не было числа, и они ползли в его сторону. Он заметил, что у них были пасти, со множеством острых зубов. Пока они ползли, они налезали друг на друга, поедая сами себя, и повсюду оставались кровавые ошметки.
Он снова побежал, медленно, поскольку уже не было сил, а черви были везде — они выползали из подвалов домов, из щелей в асфальте, появлялись впереди… он бежал, стараясь отшвыривать их ногами на бегу, ступал по их гладким, скользким телам, спотыкался, поскальзывался, но остановиться значило страшную смерть. Он боялся. И страх гнал его вперед. Было больно — несколько тварей забрались к нему под брюки и теперь вгрызались в его икры… Откусывали куски мяса, отваливались, их место занимали другие, а боль была невыносима… Он бежал и на ходу кричал: от боли, от ужаса, от отчаяния.
Что делать? Неужели умереть… Так? Он не хотел умирать … Ему удалось найти дом, где дверь была приоткрыта, он забежал туда и закрыл за собой дверь. Затем опустился на пол, опершись спиной на дверь, и стал снимать с себя оставшихся тварей. Откинув в сторону последнюю, у которой в зубах еще торчал кусок мяса, вырванный из ноги, он устало закрыл глаза. Хотелось отдышаться и набраться сил… Он терял кровь, мысли путались, хотелось спать. «Только бы не было заражения… Хотя какое это имеет значение: умереть от потери крови или умереть в бреду?» — теперь ему было все равно, потому что бороться больше не было сил. Встать он уже не мог. Да и бред уже настигал его. Казалось, будто он лежит на мягкой кровати, перина подминается под ним, он проваливается в мягкие подушки, мягкая пелена обволакивает его… Тут он приподнялся и застонал: он на самом деле проваливался… Пол колыхался под ним, а дальше, в углу комнаты проваливался в дышащую пропасть, откуда он улавливал зловонное дыхание. Дом жил. А он сам, добровольно, забрался в пасть чудовища.
Пол накренялся, и Игрорь скатывался к пропасти и от отчаяния не соображал уже, как быть, как спастись. Лишь когда ноги свисали уже над краем смердящей глотки, законы сохранения сработали, и он стал цепляться кровоточащими руками за мягкую плоть, бывшую некогда — или ему это показалось? — полом, в заброшенном доме. Он крепко ухватился за мягкую податливую плоть и ждал, когда силы иссякнут, и он упадет. Бороться за жизнь не было сил. У него оставалось каких-то несколько минут, может даже, и их не было. А он все-таки не мог сам, добровольно, разжать пальцы. Абсурд. И смешно, что лишь пара часов отделяла его от спасения и свободы. А он будет проглочен заживо, и переварен к тому моменту, до которого ему следовало продержаться.
Он почувствовал слезы на глазах. Он плачет. Хотя что, в сущности, он теряет? Жалкую, бесполезную жизнь? Если он сейчас исчезнет, мало что измениться. Жизнь не остановиться и вряд ли даже замедлит свой темп. Кому, в сущности, есть еще до него дело? Он никому не нужен. Так зачем тогда вообще ему понадобилась жизнь до глубокой старости? Если он не мог распорядиться отпущенными себе годами? Когда он напрасно жил столько лет… Он снова почувствовал страх, как накануне. Страх становился все сильнее, все осязаемее, он обволакивал душу и сжимал сердце… И это уже был не страх умереть, а страх остаться в живых — страх получить назад свою никчемную жизнь, бесцельное существование, скуку и тоску, мысль о том, что ты — посредственность и никогда не добьешься большего. Знание, что ты — маленький человек, не больше.
Игорь понял, что это за страх. Это — страх жизни, боязнь самого себя и всего, что происходило с ним, страх потерять все свои иллюзии. Страх жить с пониманием, кто ты есть и кем ты не являешься. Страх Такой судьбы. Он, наконец, понял, почему был выбран он — потому что он — никто.
Время текло медленно, но пока он пил, он отдыхал. В бар вошел какой-то нищий, подошел к стойке, сел рядом. Бармен даже не обратил на него внимания, видимо, не признавая в нем клиента. Игорь с удовольствием припал губами к прохладному напитку, сильно хотелось пить. Бродяга продолжал неподвижно сидеть у бара. Тоже зашел в бар, пытаясь найти убежище от наступающих холодов? Надеется на подачку? Некуда пойти? Появилось какое-то смутное ощущения тревоги. Игорь посмотрел на улицу — она была пустынна. В баре никто не обращал на него внимания. Рядом сидел только нищий. Внезапно, он обернулся к Игорю и улыбнулся, обнажив ряд ровных белых зубов… А потом облизнул губы черным раздвоенным языком… В ужасе Игорь вскочил и побежал. Бежал, пока были силы, пока не пришла боль в груди. Пока не стало трудно дышать. Тогда он остановился. Дома казались безлюдными, за окнами было темно, двери были крепко заперты… Он огляделся по сторонам — никто его не преследовал. Он вздохнул и прислонился к стене дома. Присел на корточки, и внезапно его рука нащупала что-то скользкое и холодное. Он отдернул руку, снова появился ужас: изо всех щелей лезли какие-то извивающиеся гладкие и скользкие черви. Они ползли быстро, ими кишела мостовая, они появлялись отовсюду, им не было числа, и они ползли в его сторону. Он заметил, что у них были пасти, со множеством острых зубов. Пока они ползли, они налезали друг на друга, поедая сами себя, и повсюду оставались кровавые ошметки.
Он снова побежал, медленно, поскольку уже не было сил, а черви были везде — они выползали из подвалов домов, из щелей в асфальте, появлялись впереди… он бежал, стараясь отшвыривать их ногами на бегу, ступал по их гладким, скользким телам, спотыкался, поскальзывался, но остановиться значило страшную смерть. Он боялся. И страх гнал его вперед. Было больно — несколько тварей забрались к нему под брюки и теперь вгрызались в его икры… Откусывали куски мяса, отваливались, их место занимали другие, а боль была невыносима… Он бежал и на ходу кричал: от боли, от ужаса, от отчаяния.
Что делать? Неужели умереть… Так? Он не хотел умирать … Ему удалось найти дом, где дверь была приоткрыта, он забежал туда и закрыл за собой дверь. Затем опустился на пол, опершись спиной на дверь, и стал снимать с себя оставшихся тварей. Откинув в сторону последнюю, у которой в зубах еще торчал кусок мяса, вырванный из ноги, он устало закрыл глаза. Хотелось отдышаться и набраться сил… Он терял кровь, мысли путались, хотелось спать. «Только бы не было заражения… Хотя какое это имеет значение: умереть от потери крови или умереть в бреду?» — теперь ему было все равно, потому что бороться больше не было сил. Встать он уже не мог. Да и бред уже настигал его. Казалось, будто он лежит на мягкой кровати, перина подминается под ним, он проваливается в мягкие подушки, мягкая пелена обволакивает его… Тут он приподнялся и застонал: он на самом деле проваливался… Пол колыхался под ним, а дальше, в углу комнаты проваливался в дышащую пропасть, откуда он улавливал зловонное дыхание. Дом жил. А он сам, добровольно, забрался в пасть чудовища.
Пол накренялся, и Игрорь скатывался к пропасти и от отчаяния не соображал уже, как быть, как спастись. Лишь когда ноги свисали уже над краем смердящей глотки, законы сохранения сработали, и он стал цепляться кровоточащими руками за мягкую плоть, бывшую некогда — или ему это показалось? — полом, в заброшенном доме. Он крепко ухватился за мягкую податливую плоть и ждал, когда силы иссякнут, и он упадет. Бороться за жизнь не было сил. У него оставалось каких-то несколько минут, может даже, и их не было. А он все-таки не мог сам, добровольно, разжать пальцы. Абсурд. И смешно, что лишь пара часов отделяла его от спасения и свободы. А он будет проглочен заживо, и переварен к тому моменту, до которого ему следовало продержаться.
Он почувствовал слезы на глазах. Он плачет. Хотя что, в сущности, он теряет? Жалкую, бесполезную жизнь? Если он сейчас исчезнет, мало что измениться. Жизнь не остановиться и вряд ли даже замедлит свой темп. Кому, в сущности, есть еще до него дело? Он никому не нужен. Так зачем тогда вообще ему понадобилась жизнь до глубокой старости? Если он не мог распорядиться отпущенными себе годами? Когда он напрасно жил столько лет… Он снова почувствовал страх, как накануне. Страх становился все сильнее, все осязаемее, он обволакивал душу и сжимал сердце… И это уже был не страх умереть, а страх остаться в живых — страх получить назад свою никчемную жизнь, бесцельное существование, скуку и тоску, мысль о том, что ты — посредственность и никогда не добьешься большего. Знание, что ты — маленький человек, не больше.
Игорь понял, что это за страх. Это — страх жизни, боязнь самого себя и всего, что происходило с ним, страх потерять все свои иллюзии. Страх жить с пониманием, кто ты есть и кем ты не являешься. Страх Такой судьбы. Он, наконец, понял, почему был выбран он — потому что он — никто.
Страница 2 из 3
