Как я разрушил мир, или мой армагедон. История эта приключилась со мной в 90 г. Запомнилась она мне своей красотой, необычностью и поучительностью. И в какой то мере явилась переломной в моей жизни, навсегда закрепив в моем молодом неокрепшем мозгу понимание вкуса, попутно расставив точки над теми, кто, как и почему его диктует, а кто его потом придерживается.
Добавить в моё избранное
7 мин, 18 сек 6121
Сила преисподней воплощалась в ураганах вызванных взмахами громадных бархатно черных крыльях, поднимавших меня над сущим, вознося для суда и возмездия в багровые небеса.
В моей бледной костлявой руке, вместо пустой бутылки сидел громадный величиной с тепловоз царь крыс сверкающий красными бусинками валунами.
Войска ада: Истлевшие, гремящие скелетами мертвецы, дурно пахнущие злобные демоны и миллионы других отродий и порождений ночи ждали моего жеста, чтобы стереть цивилизации, учения и религии с лица теперь обреченного, бывшего еще вчера голубым шара.
Я поднял руку и ткнул когтем правой руки в сторону близлежащих замерших от ужаса руин города людей.
Король крыс удобно устроившись на моем плече, и сверкая кровавыми рубинами невозмутимо скалился филосовской улыбкой Будды, позвякивал кремниевой шерстью. С его зубов напоминающих по форме и размеру выпитую «ноль запятая пять» стекала липкая слюна… Он мрачно улыбался, беспристрастно свидетельствуя конец времен.
НЕБЕСА УПАЛИ НА ТВЕРДЬ И ОЧИЩАЮЩИЙ ОГОНЬ ПОГЛОТИЛ ВСЕ СУЩЕЕ, МИР УМИРАЛ… Вместо эпилога Морда царя крыс медленно трансформировалась в лицо Анечки. Запах ее духов вел неравную битву с перегаром, постоянно культивируемым общими нашими с Санычем усилиями. Тело ныло после ночи проведенной на шершавой поверхности адского ланшафта.
Мой фейс был наглухо приклеен акварелью к поверженному распятью. Копьём римского легионера перед правым глазом лежала кисть с засохшей красной краской. Надгробия потрескались от ночного катаклизма и потревоженные жильцы кладбищ сиротливо слонялись между ними.
За развалинами церкви прогляывал войлочный тапочек Саныча, беззаботно греющийся в солнечных зайчиках весеннего солнца, пытающегося лучами удержатся за узкий подоконник подслеповатого арочного окна полуразвалившейся церкви.
Пузырьки слов высокой тональности проскакивали сквозь толщу перемешанных ассоциаций лопались в коктейле реальностей, освежая моё восприятие и создавали настоящее.
Жесткая действительность, набатом Бухенвальда взрывала тяжело болящий разум к неминуемой трезвости.
Пушкинская, ватман, Саныч, Анечка, пришли из далекого призрачного покрытого пылью тысячелетий прошлого, обрекая мою сущность, ставшую царем преисподней, на новое скитание в образе человека в городе призраке, растущего на фантоме погибшей земли, исчезнувшей планеты потухшего солнца, на краю несуществующей галактики.
Полный, абсолютный, всесильный и совершенно свободный даже от своего Я чистейший, кристальный ноль, способный поглощая ничто создавать вселенные. Синие капли глаз, неузнавая изучали меня.
Их владелица застыла на корточках, нервно подергивая края коротенькой юбки, определенно непонимая, что вообще привело ее сюда.
— Происходящее с ней, казалось сейчас бредом, странной галлюцинацией навязанной кем то или чем то.
В оправдание перед собой, она начала торопливо объяснять, что давно уже пора готовиться к экзаменам. Осторожно пятясь к двери, нелепо сжимая в руках пакетик с платой, Аннушка обреченно меняла чувство удивления и непонимания на испуг и страх. А на дне девичьей души проносились годы долгой и богатой на события жизни, которую киношники окрестили бы триллером.
Будущая боль и страдания уже выжимали слезы из больших, красивых и пока еще чистых, не иссушенных пламенем лет родниках лучистых глаз.
Стальной пружиной, на удивление самому себе мгновенно переместившись в пространство, отделявшее мою растерявшую обаятельную заказчицу от двери, тем самым отрезая ей путь, ведущий к мраку и страданию.
Миру нужна ее жизнь, а не смерть, такие души не рождены страдать.
Жаль, что эта тенденция за последние пару тысяч лет стала модной, а святость начала попахивать кровью и садизмом.
Я впился мертвой хваткой в душу Анечки и погрузился в чувства девушки, не желая дать ей погубить свою судьбу, показывая всю горечь, всю боль того выбора, который она собиралась сделать.
Но сущность, руководившая судьбой человека, которого впервые в жизни так остро чувствовали и буквально переживали, была непреклонна.
Понимая, что выбирать не мне и вмешиваться дальше пока не в моих силах, хотя это, конечно всегда можно держать под вечным вопросом, я тихо отступил, открывая Аннушке дорогу в одной ей принадлежащий путь. Понимание того, что каждому приходится идти всегда своей дорогой, тихой грустью вилось в воздухе вместе с ароматом духов, постепенно тая, но оставаясь навечно записанной в летописи бытия моего ещё одного нового мира.
Теперь новое, рождённое и навеки поселившееся в моем сердце существо позволяло мне видеть, чувствовать и делать вещи недоступные обычным смертным.
Смерть проиграла битву, но война еще только начиналась… Анну я больше не видел. Знакомые говорили, что она переехала куда то в Подмосковье, из-за конфликта с матерью и бабушкой. А мой плакат был главной причиной вспыхнувшего скандала.
В моей бледной костлявой руке, вместо пустой бутылки сидел громадный величиной с тепловоз царь крыс сверкающий красными бусинками валунами.
Войска ада: Истлевшие, гремящие скелетами мертвецы, дурно пахнущие злобные демоны и миллионы других отродий и порождений ночи ждали моего жеста, чтобы стереть цивилизации, учения и религии с лица теперь обреченного, бывшего еще вчера голубым шара.
Я поднял руку и ткнул когтем правой руки в сторону близлежащих замерших от ужаса руин города людей.
Король крыс удобно устроившись на моем плече, и сверкая кровавыми рубинами невозмутимо скалился филосовской улыбкой Будды, позвякивал кремниевой шерстью. С его зубов напоминающих по форме и размеру выпитую «ноль запятая пять» стекала липкая слюна… Он мрачно улыбался, беспристрастно свидетельствуя конец времен.
НЕБЕСА УПАЛИ НА ТВЕРДЬ И ОЧИЩАЮЩИЙ ОГОНЬ ПОГЛОТИЛ ВСЕ СУЩЕЕ, МИР УМИРАЛ… Вместо эпилога Морда царя крыс медленно трансформировалась в лицо Анечки. Запах ее духов вел неравную битву с перегаром, постоянно культивируемым общими нашими с Санычем усилиями. Тело ныло после ночи проведенной на шершавой поверхности адского ланшафта.
Мой фейс был наглухо приклеен акварелью к поверженному распятью. Копьём римского легионера перед правым глазом лежала кисть с засохшей красной краской. Надгробия потрескались от ночного катаклизма и потревоженные жильцы кладбищ сиротливо слонялись между ними.
За развалинами церкви прогляывал войлочный тапочек Саныча, беззаботно греющийся в солнечных зайчиках весеннего солнца, пытающегося лучами удержатся за узкий подоконник подслеповатого арочного окна полуразвалившейся церкви.
Пузырьки слов высокой тональности проскакивали сквозь толщу перемешанных ассоциаций лопались в коктейле реальностей, освежая моё восприятие и создавали настоящее.
Жесткая действительность, набатом Бухенвальда взрывала тяжело болящий разум к неминуемой трезвости.
Пушкинская, ватман, Саныч, Анечка, пришли из далекого призрачного покрытого пылью тысячелетий прошлого, обрекая мою сущность, ставшую царем преисподней, на новое скитание в образе человека в городе призраке, растущего на фантоме погибшей земли, исчезнувшей планеты потухшего солнца, на краю несуществующей галактики.
Полный, абсолютный, всесильный и совершенно свободный даже от своего Я чистейший, кристальный ноль, способный поглощая ничто создавать вселенные. Синие капли глаз, неузнавая изучали меня.
Их владелица застыла на корточках, нервно подергивая края коротенькой юбки, определенно непонимая, что вообще привело ее сюда.
— Происходящее с ней, казалось сейчас бредом, странной галлюцинацией навязанной кем то или чем то.
В оправдание перед собой, она начала торопливо объяснять, что давно уже пора готовиться к экзаменам. Осторожно пятясь к двери, нелепо сжимая в руках пакетик с платой, Аннушка обреченно меняла чувство удивления и непонимания на испуг и страх. А на дне девичьей души проносились годы долгой и богатой на события жизни, которую киношники окрестили бы триллером.
Будущая боль и страдания уже выжимали слезы из больших, красивых и пока еще чистых, не иссушенных пламенем лет родниках лучистых глаз.
Стальной пружиной, на удивление самому себе мгновенно переместившись в пространство, отделявшее мою растерявшую обаятельную заказчицу от двери, тем самым отрезая ей путь, ведущий к мраку и страданию.
Миру нужна ее жизнь, а не смерть, такие души не рождены страдать.
Жаль, что эта тенденция за последние пару тысяч лет стала модной, а святость начала попахивать кровью и садизмом.
Я впился мертвой хваткой в душу Анечки и погрузился в чувства девушки, не желая дать ей погубить свою судьбу, показывая всю горечь, всю боль того выбора, который она собиралась сделать.
Но сущность, руководившая судьбой человека, которого впервые в жизни так остро чувствовали и буквально переживали, была непреклонна.
Понимая, что выбирать не мне и вмешиваться дальше пока не в моих силах, хотя это, конечно всегда можно держать под вечным вопросом, я тихо отступил, открывая Аннушке дорогу в одной ей принадлежащий путь. Понимание того, что каждому приходится идти всегда своей дорогой, тихой грустью вилось в воздухе вместе с ароматом духов, постепенно тая, но оставаясь навечно записанной в летописи бытия моего ещё одного нового мира.
Теперь новое, рождённое и навеки поселившееся в моем сердце существо позволяло мне видеть, чувствовать и делать вещи недоступные обычным смертным.
Смерть проиграла битву, но война еще только начиналась… Анну я больше не видел. Знакомые говорили, что она переехала куда то в Подмосковье, из-за конфликта с матерью и бабушкой. А мой плакат был главной причиной вспыхнувшего скандала.
Страница 2 из 3
