И открылось ему… Безразличное бездушное пламя упорно лизало тлеющие головешки, всё ближе подбираясь к ногам несчастной, привязанной к позорному столбу. Ещё совсем немного и оно начнёт глодать плоть обречённой на смерть за… Каждый по-своему называл её прегрешения, но официально она считалась ведьмой.
Добавить в моё избранное
8 мин, 16 сек 8731
— То, что я тогда увидел, перевернуло всю мою жизнь. Это… Это… Я не могу. Мне стыдно.
И вновь умирающий зарыдал. Но, уже не в силах предаваться эмоциональным порывам, быстро успокоился. А затем уснул.
Но настоятель не уходил. Падре уже не однократно присутствовал при последних мгновениях жизни людей и знал, что, пока человек дышит, он ещё может что-то рассказать. И ещё успеет святой отец отпустить грехи нуждающемуся.
Так случилось и на этот раз. Буквально через несколько минут монах пробудился. Слёзы просохли, лицо разгладилось и стало каким-то умиротворённым. Сейчас будет отходить, — решил настоятель.
Глаза умирающего вдруг приоткрылись маленькой щелочкой, и губы, словно сами собой зашептали.
— Падре, я увидел ЕЁ. И мне стало невыносимо печально.
— Кого? Кого ты увидел, сын мой?
— ЕЁ! В одном из окон этого огромного чудесного храма я увидел божественно прекрасный облик той, которая была мною осуждена и горела сейчас на кострище. ОНА смотрела оттуда на меня такими добрыми материнскими глазами, и я чувствовал, что ОНА жалеет меня.
Я вырос в ордене. Я не знал настоящей материнской любви, и никогда не испытывал того, что сотворилось со мной тогда. От НЕЁ исходило яркое сияние и настоящая материнская всепрощающая согревающая любовь. А я… Я, презренный, пытал ЕЁ. Я подвергал ЕЁ самым жестоким истязаниям, которые только мог придумать, чтобы сломить ЕЁ. И тогда я понял, что ОНА не была ведьмой. И тогда я понял, что не ЕЁ я пытал на самом деле, а самого себя. Это свою собственную душу подвергал я немыслимым пыткам, дабы сломить её и погрузить в ложь. Это себя я ломал и ломал, дабы восторжествовала истина. Но на самом деле то не была истина.
И вновь слёзы полились из глаз монаха.
— О, матерь божья, о матерь моя, прости меня, — почти беззвучно шептали губы умирающего, а тело сотрясалось в беззвучных рыданиях.
— Ах, падре, если бы вы только знали, что я испытал тогда. Всё то, что ОНА терпела от меня, все те пытки и унижения, которым подергали ЕЁ по моей воле, в тот момент я словно ощутил сам. О, это было ужасно. Я страдал и не мог себя простить. И я понял, что это не достойно человека. Только любовь должна исходить от нас, и тогда мы познаем настоящую истину.
— Нет, сын мой, нет. Успокойся. Она была ведьма. Ведьма! — уверенно заявил настоятель.
— А увидел ты искажённый адский образ, насылаемый на тебя для того, чтобы ты пощадил одного из слуг Сатаны. Ну, где это видано, чтобы наша Земля была маленьким шариком. Она ведь плоская, как блин. Но продолжай. Что было потом? — заторопил настоятель, видя, что в бывшем инквизиторе едва теплится дух.
— Потом, — едва слышно шепнули губы умирающего.
— Потом всё исчезло. И я почувствовал себя самым несчастным, потому, что больше не вижу того настоящего прекрасного божественного света и не чувствую его согревающего тепла. А этот наш мир… Он причинял мне боль. Муки, невежество, несправедливость, обречённость, серость, безликость. Вот что я увидел, когда вернулся, и буквально захлебнулся в них. И больше никогда этот мир не доставлял мне радости. Разве только, когда я вспоминал, что есть у меня всего лишь одна жизнь, как высшее благо, в которой я должен постигнуть что-то великое. И это великое есть любовь.
Монах тяжело вздохнул, и вновь слёзы покатились из его глаз.
— А потом я увидел ту, что смотрела на меня из божественного дворца. Но сейчас она была на костре. О, падре, это было ужасно. Огонь уже лизал её ноги, а она молча стояла и смотрела на меня таким выразительным взглядом, что мне стало не по себе. И только глаза её оставались прежними, как и в том видении. Всё же остальное её прекрасное тело было обезображено нашими безжалостными пытками.
Нет, она не умоляла меня пощадить её. Она за всё время пытки не произнесла ни слова. За неё говорили только её глаза. И в них были всегда только жалость, сочувствие и печаль. И в тот миг её глаза смотрели на меня так нежно, сострадательно и всепрощающе, как и в том видении. Я не мог этого вынести. Я приказал затушить костёр и освободил ту, которая открыла мне истину. Потом меня обвинили, что я отпустил ведьму. Но перед своей душой я чист. Я видел, я познал и я счастлив этим.
— Последние слова были произнесены совсем тихо.
— Но почему ты решил стать монахом? — поинтересовался настоятель.
— Что тебя подвигло на этот поступок, сын мой?
Но его вопрос остался без ответа. Исповедовавшийся уже отбыл в мир иной, на встречу грядущей судьбе. Настоятель печально вздохнул и, закрыв глаза почившему, перекрестил его.
— Упокойся с богом, — привычно произнёс падре. Затем он осторожно поднял своё грузное тело и чинно покинул маленькую келью.
— Святой отец, что поведал вам брат Ерей? — нетерпеливо спросил подошедший к двери епископ, поздно прибывший к одру умирающего из самого Ватикана.
И вновь умирающий зарыдал. Но, уже не в силах предаваться эмоциональным порывам, быстро успокоился. А затем уснул.
Но настоятель не уходил. Падре уже не однократно присутствовал при последних мгновениях жизни людей и знал, что, пока человек дышит, он ещё может что-то рассказать. И ещё успеет святой отец отпустить грехи нуждающемуся.
Так случилось и на этот раз. Буквально через несколько минут монах пробудился. Слёзы просохли, лицо разгладилось и стало каким-то умиротворённым. Сейчас будет отходить, — решил настоятель.
Глаза умирающего вдруг приоткрылись маленькой щелочкой, и губы, словно сами собой зашептали.
— Падре, я увидел ЕЁ. И мне стало невыносимо печально.
— Кого? Кого ты увидел, сын мой?
— ЕЁ! В одном из окон этого огромного чудесного храма я увидел божественно прекрасный облик той, которая была мною осуждена и горела сейчас на кострище. ОНА смотрела оттуда на меня такими добрыми материнскими глазами, и я чувствовал, что ОНА жалеет меня.
Я вырос в ордене. Я не знал настоящей материнской любви, и никогда не испытывал того, что сотворилось со мной тогда. От НЕЁ исходило яркое сияние и настоящая материнская всепрощающая согревающая любовь. А я… Я, презренный, пытал ЕЁ. Я подвергал ЕЁ самым жестоким истязаниям, которые только мог придумать, чтобы сломить ЕЁ. И тогда я понял, что ОНА не была ведьмой. И тогда я понял, что не ЕЁ я пытал на самом деле, а самого себя. Это свою собственную душу подвергал я немыслимым пыткам, дабы сломить её и погрузить в ложь. Это себя я ломал и ломал, дабы восторжествовала истина. Но на самом деле то не была истина.
И вновь слёзы полились из глаз монаха.
— О, матерь божья, о матерь моя, прости меня, — почти беззвучно шептали губы умирающего, а тело сотрясалось в беззвучных рыданиях.
— Ах, падре, если бы вы только знали, что я испытал тогда. Всё то, что ОНА терпела от меня, все те пытки и унижения, которым подергали ЕЁ по моей воле, в тот момент я словно ощутил сам. О, это было ужасно. Я страдал и не мог себя простить. И я понял, что это не достойно человека. Только любовь должна исходить от нас, и тогда мы познаем настоящую истину.
— Нет, сын мой, нет. Успокойся. Она была ведьма. Ведьма! — уверенно заявил настоятель.
— А увидел ты искажённый адский образ, насылаемый на тебя для того, чтобы ты пощадил одного из слуг Сатаны. Ну, где это видано, чтобы наша Земля была маленьким шариком. Она ведь плоская, как блин. Но продолжай. Что было потом? — заторопил настоятель, видя, что в бывшем инквизиторе едва теплится дух.
— Потом, — едва слышно шепнули губы умирающего.
— Потом всё исчезло. И я почувствовал себя самым несчастным, потому, что больше не вижу того настоящего прекрасного божественного света и не чувствую его согревающего тепла. А этот наш мир… Он причинял мне боль. Муки, невежество, несправедливость, обречённость, серость, безликость. Вот что я увидел, когда вернулся, и буквально захлебнулся в них. И больше никогда этот мир не доставлял мне радости. Разве только, когда я вспоминал, что есть у меня всего лишь одна жизнь, как высшее благо, в которой я должен постигнуть что-то великое. И это великое есть любовь.
Монах тяжело вздохнул, и вновь слёзы покатились из его глаз.
— А потом я увидел ту, что смотрела на меня из божественного дворца. Но сейчас она была на костре. О, падре, это было ужасно. Огонь уже лизал её ноги, а она молча стояла и смотрела на меня таким выразительным взглядом, что мне стало не по себе. И только глаза её оставались прежними, как и в том видении. Всё же остальное её прекрасное тело было обезображено нашими безжалостными пытками.
Нет, она не умоляла меня пощадить её. Она за всё время пытки не произнесла ни слова. За неё говорили только её глаза. И в них были всегда только жалость, сочувствие и печаль. И в тот миг её глаза смотрели на меня так нежно, сострадательно и всепрощающе, как и в том видении. Я не мог этого вынести. Я приказал затушить костёр и освободил ту, которая открыла мне истину. Потом меня обвинили, что я отпустил ведьму. Но перед своей душой я чист. Я видел, я познал и я счастлив этим.
— Последние слова были произнесены совсем тихо.
— Но почему ты решил стать монахом? — поинтересовался настоятель.
— Что тебя подвигло на этот поступок, сын мой?
Но его вопрос остался без ответа. Исповедовавшийся уже отбыл в мир иной, на встречу грядущей судьбе. Настоятель печально вздохнул и, закрыв глаза почившему, перекрестил его.
— Упокойся с богом, — привычно произнёс падре. Затем он осторожно поднял своё грузное тело и чинно покинул маленькую келью.
— Святой отец, что поведал вам брат Ерей? — нетерпеливо спросил подошедший к двери епископ, поздно прибывший к одру умирающего из самого Ватикана.
Страница 2 из 3
