Писк будильника как зонд стоматолога сковырнул пломбу, с садистским нажимом провернулся в самой глубокой точке черепа, всколыхнул серый студень мозга, не найдя в нем ни единой пригодной для восприятия мысли, утробным стоном вырвался сквозь похмельное амбре и повис как покойник в спертом воздухе холостяцкой норы. Новенький, старательно голосящий будильник в матовом синем корпусе не мог и предположить своими китайскими мозгами, что жить ему оставалось не более двух секунд, и… вот уже полуголодные мухи и пустые бутылки со стола с любопытством разглядывают его разбитый о стену трупик.
Добавить в моё избранное
2 мин, 55 сек 18660
Спустя еще пару часов Он сумел сесть на край кровати и, морщась от выстрелов в голове, безнадежно обвел взглядом грязный стол и всё ту же ненавистную пустую комнату. Теплое вчерашнее пиво на завтрак из липкого стакана пообещало исцеление, но как-то без особого оптимизма. Большое мутное зеркало в ванной пугало незнакомым опухшим лицом с красными глазами и недельной щеткой щетины. Зеркала — безмолвные свидетели нашего рождения и увядания. И это зеркало видело его розовым младенцем на добрых маминых руках, улыбающимся октябренком, гордо рассматривающим звездочку с кудрявым мальчиком, оно помнит квадратный узелок пионерского галстука, комсомольский значок, хрупкую белокурую девушку в фате, нескончаемую вереницу других женщин, пьяные мужские слезы и бесконечное одиночество на грани суицида… Вот уже годы стучалась в голову единственная мысль, царапала безнадежностью, душила бессонницей, страхом и жалостью к себе: На каком же перекрестке был сделан тот фатальный шаг? Где и когда я растерял самого себя? Ведь это не моя жизнь! Это не мой сценарий!
Мужчина вдруг резко выдохнул и решительно шагнул в маленький поддон импровизированного душа под режущий холод водяных струй. Две минуты тряски вернули телу бодрость, а голове способность соображать и принимать решения. Он должен спешить, он должен спешить — билось в висок. Густо намазав мылом щетину, он с колотящимся сердцем быстро скрёб дешевым станком свои щеки, затем, заклеив кусочками газеты порезы, быстро оделся и вновь стоял напротив мутного старого зеркала, пристально вглядываясь в свое изрядно поношенное лицо. Потом изо всех сил, до боли сомкнул веки и уверено сделал несколько шагов вперед… Шум проснувшегося города заполнил его слух. Грустно улыбался сентябрь, и уходящее лето бессовестно целовало это утро. Осеннее солнце пыталось согреть остывшие за ночь скамейки и подкрашенную желтым влажную листву.
Мужчина с ужасом обнаружил себя в кабине трамвая, удивившись своему умению управлять этим железным зверем, деловито дергая рычаги и щелкая какими-то тумблерами на пошарпанной панели. Радиоприемник пел про электричку голосом Алены Апиной, а улица поражала обилием лозунгов и рекламой Аэрофлота. На остановках вагоновожатый пристально вглядывался в лица входящих, судорожно копаясь в памяти, пока, наконец, сердце не дрогнуло — вот она. Белокурая хрупкая девушка прокомпостировала билет и, сжимая в руке тетрадки, села рядом с парнем в такой знакомой полосатой лакостовской рубашке. В этом парне Он легко узнал самого себя, и уже почти не сводил глаз с парочки, стараясь не пропустить нужный момент. А те уже мило разговаривали, смеялись, освещая пространство вагона очарованием молодости. И парень был на высоте, и ее глаза так знакомо блестели, волнуя и окрыляя.
Наконец девушка поднялась и направилась к выходу. Пульс мужчины ускорился, руки вспотели как перед выстрелом. Парень смущенно улыбался, но не двигался с места, он ждал лишь ничтожного намека, малейшего сигнала, чтоб догнать ее и не выпустить больше ее руки.
И вот тот самый намек, та зеленая вспышка, тот самый долгожданный взгляд, наполненный одновременно вызовом и печалью, надеждой и смятением… Еще мгновенье, и она выпорхнула из вагона… Парень взлетел над сиденьем, кинулся к выходу, ударился в вовремя закрытую дверь и покачнулся, удивившись, как быстро набирает ход такой старый с виду трамвай… Потом он безуспешно пытался достучаться в кабину вагоновожатому, который его упорно не слышал, бежал в конец вагона и с грустью смотрел на убегающие в безвозвратное неровные полоски рельсов, пока, наконец, совершенно расстроенный не замер в задумчивости на дырявом дерматиновом сиденье… Продавщица привычным движением сканировала зебру штрих-кода на дешевом китайском будильнике, глянула вслед мужчине лет сорока пяти пожеванного вида, и, с чувством превосходства, подумала: «Солит он их что ли?»… Трель будильника разлилась по комнате, ласково коснулась кожи, заставила улыбнуться, и безумно захотелось потянуться, насладиться утренним пробуждением, поцеловать обнимающую жену, вдохнуть спокойствие ее черных волос и благословить эту новую жизнь.
Мужчина вдруг резко выдохнул и решительно шагнул в маленький поддон импровизированного душа под режущий холод водяных струй. Две минуты тряски вернули телу бодрость, а голове способность соображать и принимать решения. Он должен спешить, он должен спешить — билось в висок. Густо намазав мылом щетину, он с колотящимся сердцем быстро скрёб дешевым станком свои щеки, затем, заклеив кусочками газеты порезы, быстро оделся и вновь стоял напротив мутного старого зеркала, пристально вглядываясь в свое изрядно поношенное лицо. Потом изо всех сил, до боли сомкнул веки и уверено сделал несколько шагов вперед… Шум проснувшегося города заполнил его слух. Грустно улыбался сентябрь, и уходящее лето бессовестно целовало это утро. Осеннее солнце пыталось согреть остывшие за ночь скамейки и подкрашенную желтым влажную листву.
Мужчина с ужасом обнаружил себя в кабине трамвая, удивившись своему умению управлять этим железным зверем, деловито дергая рычаги и щелкая какими-то тумблерами на пошарпанной панели. Радиоприемник пел про электричку голосом Алены Апиной, а улица поражала обилием лозунгов и рекламой Аэрофлота. На остановках вагоновожатый пристально вглядывался в лица входящих, судорожно копаясь в памяти, пока, наконец, сердце не дрогнуло — вот она. Белокурая хрупкая девушка прокомпостировала билет и, сжимая в руке тетрадки, села рядом с парнем в такой знакомой полосатой лакостовской рубашке. В этом парне Он легко узнал самого себя, и уже почти не сводил глаз с парочки, стараясь не пропустить нужный момент. А те уже мило разговаривали, смеялись, освещая пространство вагона очарованием молодости. И парень был на высоте, и ее глаза так знакомо блестели, волнуя и окрыляя.
Наконец девушка поднялась и направилась к выходу. Пульс мужчины ускорился, руки вспотели как перед выстрелом. Парень смущенно улыбался, но не двигался с места, он ждал лишь ничтожного намека, малейшего сигнала, чтоб догнать ее и не выпустить больше ее руки.
И вот тот самый намек, та зеленая вспышка, тот самый долгожданный взгляд, наполненный одновременно вызовом и печалью, надеждой и смятением… Еще мгновенье, и она выпорхнула из вагона… Парень взлетел над сиденьем, кинулся к выходу, ударился в вовремя закрытую дверь и покачнулся, удивившись, как быстро набирает ход такой старый с виду трамвай… Потом он безуспешно пытался достучаться в кабину вагоновожатому, который его упорно не слышал, бежал в конец вагона и с грустью смотрел на убегающие в безвозвратное неровные полоски рельсов, пока, наконец, совершенно расстроенный не замер в задумчивости на дырявом дерматиновом сиденье… Продавщица привычным движением сканировала зебру штрих-кода на дешевом китайском будильнике, глянула вслед мужчине лет сорока пяти пожеванного вида, и, с чувством превосходства, подумала: «Солит он их что ли?»… Трель будильника разлилась по комнате, ласково коснулась кожи, заставила улыбнуться, и безумно захотелось потянуться, насладиться утренним пробуждением, поцеловать обнимающую жену, вдохнуть спокойствие ее черных волос и благословить эту новую жизнь.
