Он сидит в плетеном кресле, потягивает кисловатый компот из лотосовой чашки. У Его ног на циновке расположилась Она в обнимку с очередным народным инструментом. Ее глаза полуприкрыты, пальцы оглаживают шершавый бок музыкальной игрушки. Он любит смотреть, как Она ласкает инструменты: есть в этом нечто вульгарное, будто Она хочет возбудить вещи до того состояние, когда они непроизвольно начнут извергать музыку.
Добавить в моё избранное
4 мин, 45 сек 10332
— Ты собираешься играть?
Она чуть приподнимает голову, но глаза не открывает. Мягкие губы шевелятся, не теряя улыбки:
— Не сейчас. Эта штука издает самые ужасные звуки на свете. Ее придумали для того, чтобы пугать ночь.
— Сейчас уже вечер, — говорит он и толкает створку окна. Комната наполняется влажными садовыми запахами. Слышно, как в сумерках заводят первые рулады аквалии. Когда наступит полная темнота, над прудом уже будет греметь хор в сотню глоток. Он никогда не мог понять, в чем прелесть аквалий и зачем каждую весну Она, усталая и больная, принимается за чистку водоемов, а потом осторожно выпускает икру под листья кувшинок. Но как только вылуплялись первые головастики, Она расцветала на глазах, и за одно это Он готов был смириться с любыми гадами. Вот и теперь Она замерла, мечтательно вслушиваясь в далекое пение своих питомцев.
— Совсем взрослые, — бомочет Она спустя несколько минут.
— Ты слышишь, уже поют о любви.
— Как только ты их понимаешь?— Он гладит Ее по щеке и нечаянно задевает висок. Основательная прядь волос остается в Его пальцах. Но Она даже не замечает потери — волосы выпадают уже совсем легко и безболезненно.
— Ты бы тоже мог понять, если бы захотел. Но ты всегда так занят, дорогой. Тебе некогда тратить время на болтовню.
— С тобой я готов говорить в любое время, — возражает Он.
— Зачем мне другие собеседники, когда есть ты?
Она благодарно льнет к Его колену. Потом протягивает руку:
— Как тебе нравится мой маникюр?
— Интересный, — Он никогда прежде не видел такого густого лака.
— И кровоподтеков не заметно, правда?— Она с удовлетворением машет пальчиками.
— Мои руки почти как здоровые. Если придут соседи, я, наверное, даже не буду надевать перчатки.
Надеюсь, никто не придет, думает Он, но произносить этого вслух не собирается. Она рассказывает что-то о косметике, каких-то молодильных водорослях и восстанавливающих молоках, и лицо Ее возбужденно пылает. Хотя нет, пожалуй, румянец не имеет отношения к Ее радостям и надеждам. Багровые пятна на скулах за считанные минуты превращаются в сизые, пятная нежную кожу синяками. Он отворачивается к окну, стараясь делать это как можно незаметнее.
— Ты не слушаешь?— кажется, Она удивлена тем, что Ее не прерывают.
— Я тебя раздражаю?
— Нет, что ты. Просто меня немного оглушила ночь. Эта темнота такая мягкая… Она впервые широко открывает глаза, в них отражается черное небо с крошечными искрами звезд:
— Мягкая, как в детстве. Помнишь, когда мы были маленькими, вокруг царила тьма?
— Не помню, — отвечает Он.
— Но эта тьма, она защищала нас, кормила, укрывала, пела песни, помнишь?
— Нет. Я предпочитаю не оглядываться назад, мне хватает настоящего.
Она замолкает и, кажется, грустит. Он не любит, когда Она печальна. Поэтому пытается солгать:
— Иногда мне снится что-то вроде юности. Но мне кажется, это просто глупые видения, даже кошмары. Знаешь, такие галлюцинации обожают трактовать психоаналитики: всякие там мутные воды, пучеглазые бесполые чудовища, пожирание гигантского трупа, причем я во сне убежден, что это моя мать. А потом бегство во тьму, где меня душит что-то невидимое, душит, пока я не заору. Тут я всегда просыпаюсь.
Она улыбается. Он и рад за Нее, и одновременно раздосадован, что Она так легкомысленно отнеслась к Его откровениям — а ведь подобное не каждому врачу расскажешь.
— Ну, в общем, ты поняла: я не хочу лишний раз вспоминать детство. По-моему, ничего хорошего в нем не было.
— А для меня было — я ведь встретила тебя. Выбрала одного из всех и навсегда.
Он целует Ее в темя и мимолетно удивляется тому, как горяча Ее кожа.
— Для меня других не было и нет, — говорит Он твердо.
— А ты не жалеешь?
— Больше мне никто не нужен. Любить тебя, ласкать тебя, служить только тебе — в этом смысл моей жизни.
Она смеется, смех быстро переходит в хрип и кашель. Она хватает Его ладонь. В огромных глазах наливается тьма, поглощая и радужку, и белок.
— Ночь… ночь уже пришла?
Яростно поют аквалии, заглушая все прочие звуки. В их воплях Его голос чуть слышен:
— Да, дорогая.
Музыкальный инструмент начинает гудеть, когда Она касается струн. Мелодия срывается из минора в мажор, то взлетая жалобными визгами, то падая тяжким топотом. Он словно наяву видит стены, которые строятся из грубых аккордов — мощные прочные стены, за которые ночь не может пройти. Играй, любимая, пугай темноту, спасайся от кошмаров! Но в один миг все меняется, и Она, уставившись незрячими провалами глаз в сторону окна, резко завершает мелодию: в стене открываются врата.
— Милая… — Извини, больше не могу. Я… Не плачь, все идет так, как должно. Мне жаль только, что ты будешь так одинок.
Она чуть приподнимает голову, но глаза не открывает. Мягкие губы шевелятся, не теряя улыбки:
— Не сейчас. Эта штука издает самые ужасные звуки на свете. Ее придумали для того, чтобы пугать ночь.
— Сейчас уже вечер, — говорит он и толкает створку окна. Комната наполняется влажными садовыми запахами. Слышно, как в сумерках заводят первые рулады аквалии. Когда наступит полная темнота, над прудом уже будет греметь хор в сотню глоток. Он никогда не мог понять, в чем прелесть аквалий и зачем каждую весну Она, усталая и больная, принимается за чистку водоемов, а потом осторожно выпускает икру под листья кувшинок. Но как только вылуплялись первые головастики, Она расцветала на глазах, и за одно это Он готов был смириться с любыми гадами. Вот и теперь Она замерла, мечтательно вслушиваясь в далекое пение своих питомцев.
— Совсем взрослые, — бомочет Она спустя несколько минут.
— Ты слышишь, уже поют о любви.
— Как только ты их понимаешь?— Он гладит Ее по щеке и нечаянно задевает висок. Основательная прядь волос остается в Его пальцах. Но Она даже не замечает потери — волосы выпадают уже совсем легко и безболезненно.
— Ты бы тоже мог понять, если бы захотел. Но ты всегда так занят, дорогой. Тебе некогда тратить время на болтовню.
— С тобой я готов говорить в любое время, — возражает Он.
— Зачем мне другие собеседники, когда есть ты?
Она благодарно льнет к Его колену. Потом протягивает руку:
— Как тебе нравится мой маникюр?
— Интересный, — Он никогда прежде не видел такого густого лака.
— И кровоподтеков не заметно, правда?— Она с удовлетворением машет пальчиками.
— Мои руки почти как здоровые. Если придут соседи, я, наверное, даже не буду надевать перчатки.
Надеюсь, никто не придет, думает Он, но произносить этого вслух не собирается. Она рассказывает что-то о косметике, каких-то молодильных водорослях и восстанавливающих молоках, и лицо Ее возбужденно пылает. Хотя нет, пожалуй, румянец не имеет отношения к Ее радостям и надеждам. Багровые пятна на скулах за считанные минуты превращаются в сизые, пятная нежную кожу синяками. Он отворачивается к окну, стараясь делать это как можно незаметнее.
— Ты не слушаешь?— кажется, Она удивлена тем, что Ее не прерывают.
— Я тебя раздражаю?
— Нет, что ты. Просто меня немного оглушила ночь. Эта темнота такая мягкая… Она впервые широко открывает глаза, в них отражается черное небо с крошечными искрами звезд:
— Мягкая, как в детстве. Помнишь, когда мы были маленькими, вокруг царила тьма?
— Не помню, — отвечает Он.
— Но эта тьма, она защищала нас, кормила, укрывала, пела песни, помнишь?
— Нет. Я предпочитаю не оглядываться назад, мне хватает настоящего.
Она замолкает и, кажется, грустит. Он не любит, когда Она печальна. Поэтому пытается солгать:
— Иногда мне снится что-то вроде юности. Но мне кажется, это просто глупые видения, даже кошмары. Знаешь, такие галлюцинации обожают трактовать психоаналитики: всякие там мутные воды, пучеглазые бесполые чудовища, пожирание гигантского трупа, причем я во сне убежден, что это моя мать. А потом бегство во тьму, где меня душит что-то невидимое, душит, пока я не заору. Тут я всегда просыпаюсь.
Она улыбается. Он и рад за Нее, и одновременно раздосадован, что Она так легкомысленно отнеслась к Его откровениям — а ведь подобное не каждому врачу расскажешь.
— Ну, в общем, ты поняла: я не хочу лишний раз вспоминать детство. По-моему, ничего хорошего в нем не было.
— А для меня было — я ведь встретила тебя. Выбрала одного из всех и навсегда.
Он целует Ее в темя и мимолетно удивляется тому, как горяча Ее кожа.
— Для меня других не было и нет, — говорит Он твердо.
— А ты не жалеешь?
— Больше мне никто не нужен. Любить тебя, ласкать тебя, служить только тебе — в этом смысл моей жизни.
Она смеется, смех быстро переходит в хрип и кашель. Она хватает Его ладонь. В огромных глазах наливается тьма, поглощая и радужку, и белок.
— Ночь… ночь уже пришла?
Яростно поют аквалии, заглушая все прочие звуки. В их воплях Его голос чуть слышен:
— Да, дорогая.
Музыкальный инструмент начинает гудеть, когда Она касается струн. Мелодия срывается из минора в мажор, то взлетая жалобными визгами, то падая тяжким топотом. Он словно наяву видит стены, которые строятся из грубых аккордов — мощные прочные стены, за которые ночь не может пройти. Играй, любимая, пугай темноту, спасайся от кошмаров! Но в один миг все меняется, и Она, уставившись незрячими провалами глаз в сторону окна, резко завершает мелодию: в стене открываются врата.
— Милая… — Извини, больше не могу. Я… Не плачь, все идет так, как должно. Мне жаль только, что ты будешь так одинок.
Страница 1 из 2
