— Охотились ли вы когда-нибудь на барабашек? — спросил меня сосед по купе, разворачивая фольгу, в которую была завернута ароматная курица гриль.
Добавить в моё избранное
5 мин, 55 сек 16373
Пока я таз с себя снимал — о полку приложился, и опять головой. Смотрю — сидит, гудит, глазьями сверкает, пыжится еще чего сделать. Ну, отчертил я круг, хорошо отчертил, внимательно, ни одной дырочки. Пришлось, конечно, бабе в погребе бардака прибавить. Но зато барабашку ограничил, значит. Пока чертил — сапог пропорол, на гвоздь наступивши-то.
Давай, говорю, Михалыч, плеть. А он говорит, да я сам, дай сам-то. Ну, говорю, давай сам. И только он ко мне шагу ступить собрался, как из угла грабли — шмяк, Михалыч за них зацепился, упал, лбом о банку. Ну, посмотрел я на него — ничего, продышится. Взял плеточку сам, и давай ее охаживать.
Что тут началось! Банки сами по себе летают, тазы гремят, я только знай успеваю ее лупцевать, как сидорову козу да уворачиваться. Смотрю, стала выдыхаться барабашка, притихла. Тут я маху и дал. Обернулся, значит, на Михалыча взглянуть. А то самое последнее дело — от барабашки отворачиваться. Ее, змеищу, нужно всегда на глазу держать. Тут-то мне в сердце и вступило. Ее, барабашкино, дело. Почуяла, значит, что с сердцем у меня неладно — и наглазила. Ох, еле доковылял до портфеля, взял сеть.
Иду обратно — всего четыре шага, да через Михалыча переступить — и чувствую, сейчас ноги протяну. А бросать нельзя — после того барабашка совсем озвереет, хозяев со свету сживет. Накинул я на нее сеть — она как завизжит! Собаки по всей деревне залаяли, хозяйка сверху кричит, а я сеть стягиваю и держу ее, подлую.
Тут Михалыч очухался, помог. Мы ее в сеть зажали, стянули — и водочкой полили. И расточилась барабашка, как не бывало.
Поднялись, сели пообедать, еще выпили, перцовочки. Самое оно, после барабашки — перцовочки принять. Тут дочка приходит, давай орать, что, мол, водит мать кого ни попадя в дом. Посмотрел я на дочку — и понял, откуда барабашка такая зажористая. Девка здоровая, дебелая, на ней пахать бы. А мужика нет. Посоветовал потом втихаря хозяйке выдать дочку замуж. А то не барабашка, а сам полутыргейтс заведется… Дослушав историю, я покивал и предложил еще выпить.
— Да ты думаешь, я брешу, — хитро прищурившись, сказал мужичок.
— Да не, ну почему… — Э, все вы так думаете, — усмехнулся он, и полез в свою сумку, достал из нее замусоленную тетрадь, вынул из нее листок и протянул мне.
— В конец, в конец смотри… В конце письма, написанного крупным четким почерком на листочке из тетради для первоклашек, с косыми линейками, было выведено:
А о барабашке мы Вашими трудами Константин Никодимович больше не слыхали, за что и хожу каждое воскресенье за Ваше здоровье свечки ставить.
С пожеланиями всего самого лучшего Клавдия Оставалось только поверить в то, что мой попутчик Константин Никодимыч действительно выгнал барабашку из погреба этой Клавдии.
Давай, говорю, Михалыч, плеть. А он говорит, да я сам, дай сам-то. Ну, говорю, давай сам. И только он ко мне шагу ступить собрался, как из угла грабли — шмяк, Михалыч за них зацепился, упал, лбом о банку. Ну, посмотрел я на него — ничего, продышится. Взял плеточку сам, и давай ее охаживать.
Что тут началось! Банки сами по себе летают, тазы гремят, я только знай успеваю ее лупцевать, как сидорову козу да уворачиваться. Смотрю, стала выдыхаться барабашка, притихла. Тут я маху и дал. Обернулся, значит, на Михалыча взглянуть. А то самое последнее дело — от барабашки отворачиваться. Ее, змеищу, нужно всегда на глазу держать. Тут-то мне в сердце и вступило. Ее, барабашкино, дело. Почуяла, значит, что с сердцем у меня неладно — и наглазила. Ох, еле доковылял до портфеля, взял сеть.
Иду обратно — всего четыре шага, да через Михалыча переступить — и чувствую, сейчас ноги протяну. А бросать нельзя — после того барабашка совсем озвереет, хозяев со свету сживет. Накинул я на нее сеть — она как завизжит! Собаки по всей деревне залаяли, хозяйка сверху кричит, а я сеть стягиваю и держу ее, подлую.
Тут Михалыч очухался, помог. Мы ее в сеть зажали, стянули — и водочкой полили. И расточилась барабашка, как не бывало.
Поднялись, сели пообедать, еще выпили, перцовочки. Самое оно, после барабашки — перцовочки принять. Тут дочка приходит, давай орать, что, мол, водит мать кого ни попадя в дом. Посмотрел я на дочку — и понял, откуда барабашка такая зажористая. Девка здоровая, дебелая, на ней пахать бы. А мужика нет. Посоветовал потом втихаря хозяйке выдать дочку замуж. А то не барабашка, а сам полутыргейтс заведется… Дослушав историю, я покивал и предложил еще выпить.
— Да ты думаешь, я брешу, — хитро прищурившись, сказал мужичок.
— Да не, ну почему… — Э, все вы так думаете, — усмехнулся он, и полез в свою сумку, достал из нее замусоленную тетрадь, вынул из нее листок и протянул мне.
— В конец, в конец смотри… В конце письма, написанного крупным четким почерком на листочке из тетради для первоклашек, с косыми линейками, было выведено:
А о барабашке мы Вашими трудами Константин Никодимович больше не слыхали, за что и хожу каждое воскресенье за Ваше здоровье свечки ставить.
С пожеланиями всего самого лучшего Клавдия Оставалось только поверить в то, что мой попутчик Константин Никодимыч действительно выгнал барабашку из погреба этой Клавдии.
Страница 2 из 2
