В основу рассказа положен реальный случай времён СССР…
Добавить в моё избранное
18 мин, 0 сек 11974
Скрежет, звон цепей, стоны, ропот толпы. И среди всех этих звуков выделялся один. Кто-то негромко, одобрительно посмеивался… Здесь я должна остановиться. Вновь собраться с мыслями. Мы подходим к главным событиям того, безумного для нас, вечера.
Эти стоны людей, их внезапные вскрикивания, звон цепей, удары по металлу, какая-то возня, шёпот… были вокруг нас. Казалось, что мы сами, в кандалах, находимся в некой толпе, которую куда-то ведут охлёстывая плетьми. Голоса, голоса… Это было ужасно! Нет слов, чтобы описать тот страх, который охватил наши сердца.
Мы продолжали путь по открытой площадке к желтеющему впереди нас дьявольскому глазу, и нами стало овладевать безумие… Прижавшись друг к другу, оглядываясь вокруг, еле передвигая ногами, мы шли вперёд. И вот, наконец, мы у фонаря. Слева от него была лестница ведущая вниз. Каменный мешок со ступеньками. Раскрытая пасть неизвестности. Опять же с левой стороны, вдоль этой лестницы уводящей вниз, располагались настенные арочные ниши, высотой в рост человека и глубиной около полуметра. Крики, звон и стоны усилились. Казалось, они шли из этой раскрытой лестничной пасти. У нас не было иного выхода кроме как идти вниз. О возвращении назад мы даже и не помышляли.
В самом пространстве лестничного спуска, как ни странно, звуки стали тише, и только, то ли смех, то ли смешливое покашливание, по-прежнему главенствовало в этом жутком хаосе звуков.
Неожиданно, где-то в середине лестничного спуска, одна из ниш стала словно раскрываться. Или, вернее таять. Точно не могу сформулировать. И вскоре, в глубине, во мраке мы увидели скопище лежащих и стоящих людей, разделённых на группы. Почти все они были в длинных изодранных рубахах навыпуск. Некоторые были голые по пояс, окровавленные, с вырванными кусками кожи, а местами и мяса. Все они были в цепях и железных ошейниках. Чадящие факелы на каменных стенах, мелькающие тени, грязная солома на полу. Посреди помещения стояло сооружение из брёвен и верёвок. Среди них, растянутый за руки и за ноги висел голый человек. Его свисающая голова была грубо выбрита и волосы с засохшей кровью клочьями торчали на ней. А прямо перед нами стоял невысокий рыжебородый, плотного сложения мужик. Он был в красной рубахе с засученными рукавами и держал в руке железную кочергу с раскалённым до красна концом. На его губах играла злая, коварная улыбка.
Почему я так подробно всё описываю? У нас было время рассмотреть этот ад. За всю свою жизнь ничего ужаснее я не видела. Потом произошло то, о чём никто из нас не мог даже и помыслить.
Рыжебородый повернулся к нам лицом и перестал смеяться. Он определённо видел нас. Между нами было метра три, четыре и он вдруг сделал шаг к нам. Отшвырнув кочергу, он вытянул шею и стал внимательно нас рассматривать. Мы отшатнулись к противоположной стене не смея произнести ни звука. А рыжебородый, с кривым лицом, одной рукой сдвинул набок красную шапку с круговой опушкой, другую же, сунул в стоящий рядом с ним небольшой сундук, окованный полосами железа, и вынул полную горсть драгоценных камней. Поверх этой переливающейся огнями груды, лежала золотая цепь. Его огромная, наполненная этими камнями ладонь, с унизанными перстнями пальцами, протянулась к нам.
Подь сюды.
— Вдруг произнёс он негромко высоким и в то же время хрипловатым голосом.
— Молю тя. Это табеее… Слово «табе» он произнёс нараспев, сделав долгое ударение на звуке«е». Кто-то дал ему факел и он протянул его по направлению к нам.
Ну… — Повторил он.
— Я, молю тя. Бяри. Подь. Подь сюды. И вот случилось то, что сделало всю мою жизнь несчастной. Шкет сделал шаг вперёд и протянул руку к драгоценностям.
Всю оставшуюся жизнь я корю себя за то, что не удержала его тогда. Если бы я не струсила в тот момент… он был бы со мной, и я была бы счастлива. И всё у нас было бы шарман бонжур… В то время я не задумывалась о Боге, никто из нас не носил ни крестиков, ни каких либо образков. Советское время. Атеизм. Сами понимаете… Не было у нас с собой, к сожалению, и никаких иконок. Этого, Иринушка можно не писать. Уже написала? Ну и умница. Пусть все читают, какая я была дура, и как мне было плохо от этой моей дурости.
Так вот. Шкет протянул руку, словно в трансе подошёл к разверзшейся нише и положил свою ладонь на драгоценности. Это был конец. Рыжебородый сжал свою ладонь, захватив ладонь Вальки своей второй рукой и потянул на себя. А Валентин оглянулся на нас с Мариной и, вдруг, чего я никак не ожидала, шагнул к рыжебородому. Сам шагнул. Рыжебородый пересыпал камни в ладони Вальке и вновь удовлетворённо засмеялся глядя на него.
Мои.
— Прошептал Валька, зачарованно, неотрывно глядя на сверкающие при свете факела камни. Мои… — Тихо повторил он вновь. И коротко взглянув на нас, взял в горсть несколько камней, и бросил их нам. Их дробный, раскатистый стук по ступенькам лестницы, до сих пор у меня в ушах. Теперь у меня, у нас, Татка, будет яхта.
Эти стоны людей, их внезапные вскрикивания, звон цепей, удары по металлу, какая-то возня, шёпот… были вокруг нас. Казалось, что мы сами, в кандалах, находимся в некой толпе, которую куда-то ведут охлёстывая плетьми. Голоса, голоса… Это было ужасно! Нет слов, чтобы описать тот страх, который охватил наши сердца.
Мы продолжали путь по открытой площадке к желтеющему впереди нас дьявольскому глазу, и нами стало овладевать безумие… Прижавшись друг к другу, оглядываясь вокруг, еле передвигая ногами, мы шли вперёд. И вот, наконец, мы у фонаря. Слева от него была лестница ведущая вниз. Каменный мешок со ступеньками. Раскрытая пасть неизвестности. Опять же с левой стороны, вдоль этой лестницы уводящей вниз, располагались настенные арочные ниши, высотой в рост человека и глубиной около полуметра. Крики, звон и стоны усилились. Казалось, они шли из этой раскрытой лестничной пасти. У нас не было иного выхода кроме как идти вниз. О возвращении назад мы даже и не помышляли.
В самом пространстве лестничного спуска, как ни странно, звуки стали тише, и только, то ли смех, то ли смешливое покашливание, по-прежнему главенствовало в этом жутком хаосе звуков.
Неожиданно, где-то в середине лестничного спуска, одна из ниш стала словно раскрываться. Или, вернее таять. Точно не могу сформулировать. И вскоре, в глубине, во мраке мы увидели скопище лежащих и стоящих людей, разделённых на группы. Почти все они были в длинных изодранных рубахах навыпуск. Некоторые были голые по пояс, окровавленные, с вырванными кусками кожи, а местами и мяса. Все они были в цепях и железных ошейниках. Чадящие факелы на каменных стенах, мелькающие тени, грязная солома на полу. Посреди помещения стояло сооружение из брёвен и верёвок. Среди них, растянутый за руки и за ноги висел голый человек. Его свисающая голова была грубо выбрита и волосы с засохшей кровью клочьями торчали на ней. А прямо перед нами стоял невысокий рыжебородый, плотного сложения мужик. Он был в красной рубахе с засученными рукавами и держал в руке железную кочергу с раскалённым до красна концом. На его губах играла злая, коварная улыбка.
Почему я так подробно всё описываю? У нас было время рассмотреть этот ад. За всю свою жизнь ничего ужаснее я не видела. Потом произошло то, о чём никто из нас не мог даже и помыслить.
Рыжебородый повернулся к нам лицом и перестал смеяться. Он определённо видел нас. Между нами было метра три, четыре и он вдруг сделал шаг к нам. Отшвырнув кочергу, он вытянул шею и стал внимательно нас рассматривать. Мы отшатнулись к противоположной стене не смея произнести ни звука. А рыжебородый, с кривым лицом, одной рукой сдвинул набок красную шапку с круговой опушкой, другую же, сунул в стоящий рядом с ним небольшой сундук, окованный полосами железа, и вынул полную горсть драгоценных камней. Поверх этой переливающейся огнями груды, лежала золотая цепь. Его огромная, наполненная этими камнями ладонь, с унизанными перстнями пальцами, протянулась к нам.
Подь сюды.
— Вдруг произнёс он негромко высоким и в то же время хрипловатым голосом.
— Молю тя. Это табеее… Слово «табе» он произнёс нараспев, сделав долгое ударение на звуке«е». Кто-то дал ему факел и он протянул его по направлению к нам.
Ну… — Повторил он.
— Я, молю тя. Бяри. Подь. Подь сюды. И вот случилось то, что сделало всю мою жизнь несчастной. Шкет сделал шаг вперёд и протянул руку к драгоценностям.
Всю оставшуюся жизнь я корю себя за то, что не удержала его тогда. Если бы я не струсила в тот момент… он был бы со мной, и я была бы счастлива. И всё у нас было бы шарман бонжур… В то время я не задумывалась о Боге, никто из нас не носил ни крестиков, ни каких либо образков. Советское время. Атеизм. Сами понимаете… Не было у нас с собой, к сожалению, и никаких иконок. Этого, Иринушка можно не писать. Уже написала? Ну и умница. Пусть все читают, какая я была дура, и как мне было плохо от этой моей дурости.
Так вот. Шкет протянул руку, словно в трансе подошёл к разверзшейся нише и положил свою ладонь на драгоценности. Это был конец. Рыжебородый сжал свою ладонь, захватив ладонь Вальки своей второй рукой и потянул на себя. А Валентин оглянулся на нас с Мариной и, вдруг, чего я никак не ожидала, шагнул к рыжебородому. Сам шагнул. Рыжебородый пересыпал камни в ладони Вальке и вновь удовлетворённо засмеялся глядя на него.
Мои.
— Прошептал Валька, зачарованно, неотрывно глядя на сверкающие при свете факела камни. Мои… — Тихо повторил он вновь. И коротко взглянув на нас, взял в горсть несколько камней, и бросил их нам. Их дробный, раскатистый стук по ступенькам лестницы, до сих пор у меня в ушах. Теперь у меня, у нас, Татка, будет яхта.
Страница 4 из 5
