«Самому Главному милицейскому начальнику! Здравствуйте! Пишет Вам Уля Пахомова. Мне двенадцать лет. Я живу в посёлке Котлы, Любомиркого района. Учусь в Котловской средней школе № 2, в шестом» Б«классе»… В этом месте Уля отложила ручку, потому что задумалась...
Добавить в моё избранное
13 мин, 14 сек 7082
«Нет! Так будет неправильно! Я пишу, что учусь в шестом классе, когда мы уже закончили учёбу, и я перешла в седьмой. У меня сейчас каникулы. Но, с другой стороны, я так же не могу утверждать, что учусь в седьмом классе. Это будет неправда! Ведь я ещё ни дня не проучилась в нём, а только-только перешла в него»… Решая этот далеко не простой для неё вопрос, Уля морщила свой чистый лобик и в задумчивости пощипывала себя за мочку правого уха. Так она делала всегда, когда попадалась трудная задачка.
«Ну, ладно! Оставим всё, как есть. Главное не это, а то, о чём я хочу рассказать!» — решила она и снова взялась за ручку, продолжив письмо в милицию.
«Я хочу рассказать Вам об одном очень странном и страшном случае, невольной свидетельницей которого я случайно оказалась»… Из прихожей донеслась требовательная трель телефона. Звонила Дашка Раздольская — одноклассница и лучшая Улина подруга, которая проживала в соседнем подъезде их девятиэтажно го многоквартирного дома.
— Уль, выходи гулять! Выйдешь?
— А ты Тобика возьмёшь? Да?! Ура, иду!
Тобик — это шотландский колли. Пёсик обладал добродушным нравом и был любимцем девочек. Уля упорхнула на улицу, и письмо осталось незаконченным. Оно лежало на письменном сто ле девочки, пока внезапный порыв скв озняка не ворвался в открытую форточ ку и не сдул его на пол.
Там оно и затерялось в ворохе других таких же похожих бумаг и газет, разлетевшихся по паркету. Вечером, прибираясь в своей комнате, Уля сгребла их в кучу и, не просмотрев хорошенько, выбросила в мусоропровод.
Про письмо она уже успела забыть… Страшное убийство.
Так что же такое увидела Уля, что решилась написать письмо аж «са мому Главному милицейскому начальнику»?
А вот что!
Позавчера, двадцатого июня, Уля собралась в Любомиры на Центральный книжный рынок, что бы купить учебники и школьные принадлежности.
— … Покупай сейчас, пока в продаже всё есть! И народу там немного… Что бы к первому сентября быть полностью экипированной, — посоветовала мама за ужином. А папа её поддержал:
— Правильно! Лучше обо всём позаботиться заранее, чем потом суетиться и беспокоиться накануне занятий. И неизвестно ещё, насколько цены к осени подскочат… На следующее утро Уля отправилась в Любомиры. День выдался солнечным. На небе ни облачка. Часы показывали только девять утра, а припекало уже во всю. Народу на остановке скопилось прилично. Но вот автобус, как на зло, всё не появлялся.
Наконец он подкатил, дребезжа разбитыми дверцами. На его жёлтых боках плотным слоем в палец толщиной прикипела дорожная пыль.
Толпа задвигалась, заворчала и заругалась, спеша втиснуться в уже и без того переполненный салон. Улю просто-напросто «внесли» в автобус и«затёрли» в дальний задний угол.
На следующей остановке зашли ещё пассажиры — в салоне стало не повернуться. Пристроившись в уголке, Уля вздохнула свободнее и осмотрелась. За спиной у неё было заляпаное грязью заднее стекло автобуса, в которое ничего не видно, а с другой стороны её окружала сплошная стена тел — тоже не на что смотреть.
Правда в одном месте она обнаружила просвет — этакую узенькую щёлочку между людьми. От нечего делать, Уля уставилась в это «окошко». Оно позволяло ей видеть последнее в ряду двойное сидение, развёрнутое к задней площадке салона и отгороженное от него специальным металлическим щитом.
На сидении расположилась пожилая солидная тётя бальзаковского возраста в платье в горошек — у окна, и рядом с ней, с краю у прохода — мальчик. Он был постарше Ули, лет пятнадцати.
В проходе, рядом с мальчиком, маялась сухонькая старушонка. Напирающая толпа зажала её со всех сторон, грозя раздавить до смерти. Бабка с трудом держалась на ногах, находя опору лишь в своей лыжной палке с белой пластмассовой ручкой.
Уля, сочувствуя старушке, обратила внимание, что та была одета в длинную до пят, тёмную застиранную юбку и, несмотря на жару, в сиреневую шерстяную кофту ручной вязки.
Голову её покрывал тёмный однотонный платок, из-под которого выбивались седые космы. А на босых ногах девочка с изумлеоием разглядела… калоши!
«Довольно-таки странная старушенция! — подумала она, — А мальчик тоже хорош! Взял бы, да и уступил бабушке место. Так нет! Отвернулся и смотрит в окно… Некрасиво это и стыдно!» Мальчика звали Вася Пудин. Ему и впрямь было не по себе. Настырная старуха встала в проходе рядом с ним и словно прилипла — ни чем её не сдвинешь! Ни толпой, ни домкратом… Причём стоит и зырит. Так и«поедает» его взглядом, так и«сверлит» В какой-то момент Васе даже показалось, что её ехидный голос прозвучал у него в голове:
— Ну-ка, молодой, уступи бабушке место!
Ага, как же! Уступи! Спешу и падаю! — со злостью подумал Вася, — Я за билет деньги заплатил, а вы — пенсионеры, задарма целый день катаетесь! Вот и стойте себе на здоровье!
«Ну, ладно! Оставим всё, как есть. Главное не это, а то, о чём я хочу рассказать!» — решила она и снова взялась за ручку, продолжив письмо в милицию.
«Я хочу рассказать Вам об одном очень странном и страшном случае, невольной свидетельницей которого я случайно оказалась»… Из прихожей донеслась требовательная трель телефона. Звонила Дашка Раздольская — одноклассница и лучшая Улина подруга, которая проживала в соседнем подъезде их девятиэтажно го многоквартирного дома.
— Уль, выходи гулять! Выйдешь?
— А ты Тобика возьмёшь? Да?! Ура, иду!
Тобик — это шотландский колли. Пёсик обладал добродушным нравом и был любимцем девочек. Уля упорхнула на улицу, и письмо осталось незаконченным. Оно лежало на письменном сто ле девочки, пока внезапный порыв скв озняка не ворвался в открытую форточ ку и не сдул его на пол.
Там оно и затерялось в ворохе других таких же похожих бумаг и газет, разлетевшихся по паркету. Вечером, прибираясь в своей комнате, Уля сгребла их в кучу и, не просмотрев хорошенько, выбросила в мусоропровод.
Про письмо она уже успела забыть… Страшное убийство.
Так что же такое увидела Уля, что решилась написать письмо аж «са мому Главному милицейскому начальнику»?
А вот что!
Позавчера, двадцатого июня, Уля собралась в Любомиры на Центральный книжный рынок, что бы купить учебники и школьные принадлежности.
— … Покупай сейчас, пока в продаже всё есть! И народу там немного… Что бы к первому сентября быть полностью экипированной, — посоветовала мама за ужином. А папа её поддержал:
— Правильно! Лучше обо всём позаботиться заранее, чем потом суетиться и беспокоиться накануне занятий. И неизвестно ещё, насколько цены к осени подскочат… На следующее утро Уля отправилась в Любомиры. День выдался солнечным. На небе ни облачка. Часы показывали только девять утра, а припекало уже во всю. Народу на остановке скопилось прилично. Но вот автобус, как на зло, всё не появлялся.
Наконец он подкатил, дребезжа разбитыми дверцами. На его жёлтых боках плотным слоем в палец толщиной прикипела дорожная пыль.
Толпа задвигалась, заворчала и заругалась, спеша втиснуться в уже и без того переполненный салон. Улю просто-напросто «внесли» в автобус и«затёрли» в дальний задний угол.
На следующей остановке зашли ещё пассажиры — в салоне стало не повернуться. Пристроившись в уголке, Уля вздохнула свободнее и осмотрелась. За спиной у неё было заляпаное грязью заднее стекло автобуса, в которое ничего не видно, а с другой стороны её окружала сплошная стена тел — тоже не на что смотреть.
Правда в одном месте она обнаружила просвет — этакую узенькую щёлочку между людьми. От нечего делать, Уля уставилась в это «окошко». Оно позволяло ей видеть последнее в ряду двойное сидение, развёрнутое к задней площадке салона и отгороженное от него специальным металлическим щитом.
На сидении расположилась пожилая солидная тётя бальзаковского возраста в платье в горошек — у окна, и рядом с ней, с краю у прохода — мальчик. Он был постарше Ули, лет пятнадцати.
В проходе, рядом с мальчиком, маялась сухонькая старушонка. Напирающая толпа зажала её со всех сторон, грозя раздавить до смерти. Бабка с трудом держалась на ногах, находя опору лишь в своей лыжной палке с белой пластмассовой ручкой.
Уля, сочувствуя старушке, обратила внимание, что та была одета в длинную до пят, тёмную застиранную юбку и, несмотря на жару, в сиреневую шерстяную кофту ручной вязки.
Голову её покрывал тёмный однотонный платок, из-под которого выбивались седые космы. А на босых ногах девочка с изумлеоием разглядела… калоши!
«Довольно-таки странная старушенция! — подумала она, — А мальчик тоже хорош! Взял бы, да и уступил бабушке место. Так нет! Отвернулся и смотрит в окно… Некрасиво это и стыдно!» Мальчика звали Вася Пудин. Ему и впрямь было не по себе. Настырная старуха встала в проходе рядом с ним и словно прилипла — ни чем её не сдвинешь! Ни толпой, ни домкратом… Причём стоит и зырит. Так и«поедает» его взглядом, так и«сверлит» В какой-то момент Васе даже показалось, что её ехидный голос прозвучал у него в голове:
— Ну-ка, молодой, уступи бабушке место!
Ага, как же! Уступи! Спешу и падаю! — со злостью подумал Вася, — Я за билет деньги заплатил, а вы — пенсионеры, задарма целый день катаетесь! Вот и стойте себе на здоровье!
Страница 1 из 4
