Ты урод, — сказал ему я. — Урод, — согласился он, пожав плечами…
Добавить в моё избранное
6 мин, 0 сек 6100
Что еще хуже, от самого Шударова веяло чем-то… каким-то холодом, что ли, как от разверстой могилы… холод проникал в сердце и заставлял все мышцы превратиться в вялое студенистое желе, способное только на подчинение влекущей силе.
Перед моим лицом возник мизинец Шударова. Черный коготь на нем был длиннее и острее прочих. Помню, что в голову пришла неожиданно глупая мысль о том, что ему, должно быть, очень неудобно работать на компьютере — с таким-то маникюром.
В тот момент, когда я понял, что он собирается сделать, у меня все-таки хватило духу спросить почему. И еще успеть услышать ответ:
— Потому что я всегда тебе завидовал.
В глазных яблоках нет нервных окончаний. Поэтому это почти не больно. Но все равно очень неприятно.
— Уже? Подождать нельзя было?
Голос женский.
— Ты не хуже меня знаешь, что после Трансформации это бесполезно. Забирай. Он твой. Бей его, пои его кровью… — Это вульгарно — называть так Субстанцию.
— За обучение меня хорошим манерам тебе никто платить не собирается. В общем, делай с ним что хочешь, но он должен найти замену отсутствующим глазам.
— Дану это не понравится. Дан будет недоволен.
— Дан может засунуть свое недовольство себе в задницу и пропихнуть поглубже. Это распоряжение Симоны, лично, мой лишь выбор жертвы.
Смешок.
— Кто-то из твоих знакомых?
— Давний друг семьи.
Пинок по ребрам неожиданнен и поэтому болезненнен. Звякает цепь, которой скованы руки. Голос женщины:
— Вставай, мразь. Пошли.
Каждый палец — свой цвет. Большой — красный, указательный — оранжевый, средний — зеленый, безымянный — синий, мизинец — фиолетовый. Линии сплетаются, танцуют в вечной темноте, которой я окружен, образуют сложные узоры, перекликаются с обострившимся слухом и обонянием… и иногда из цветного хаоса, шума, сумятицы, проступает картинка.
— Комната… Четыре на… на пять метров… диван… письменный стол… шкаф… Удар хлыста обжигает голые плечи. Крик привычно замирает в глотке, не смея вырваться наружу. Пара капель сбегает по щекам… глазницы пусты, но слезные протоки сохранились. Правда, по ним теперь текут отнюдь не слезы.
— Простите, Госпожа… Это… книжные полки?
Она не удостаивает меня ответом. Но я счастлив: хлыст молчит, а это означает, что я прав, и Госпожа больше не гневается.
— Ст… табурет. Вращающийся табурет. Человек на нем. Да, человек… не Собрат. Женщина.
На этот раз хлыст виден мне — оранжевой вспышкой он взлетает над моей головой, и я успеваю отклониться… не нарочно, инстинктивно, честное слово! Падаю на колени, втягивая голову в плечи, ожидая, что Госпожа будет в бешенстве. Но вместо этого… слышу ее смех. Она смеется! Я угодил ей?!
— Ты учишься, крыса, — говорит она, отсмеявшись, — будь я проклята, учишься… я — замечательная учительница. Мерзкая крыса… кто бы мог подумать. Симона будет довольна, чтоб ей лопнуть, жирной шлюхе!
Она снова смеется, потом тыкает меня древком хлыста и приказывает:
— Описывай мне человека.
А Шударова я так и не убил. Госпожа сказала нельзя.
Перед моим лицом возник мизинец Шударова. Черный коготь на нем был длиннее и острее прочих. Помню, что в голову пришла неожиданно глупая мысль о том, что ему, должно быть, очень неудобно работать на компьютере — с таким-то маникюром.
В тот момент, когда я понял, что он собирается сделать, у меня все-таки хватило духу спросить почему. И еще успеть услышать ответ:
— Потому что я всегда тебе завидовал.
В глазных яблоках нет нервных окончаний. Поэтому это почти не больно. Но все равно очень неприятно.
— Уже? Подождать нельзя было?
Голос женский.
— Ты не хуже меня знаешь, что после Трансформации это бесполезно. Забирай. Он твой. Бей его, пои его кровью… — Это вульгарно — называть так Субстанцию.
— За обучение меня хорошим манерам тебе никто платить не собирается. В общем, делай с ним что хочешь, но он должен найти замену отсутствующим глазам.
— Дану это не понравится. Дан будет недоволен.
— Дан может засунуть свое недовольство себе в задницу и пропихнуть поглубже. Это распоряжение Симоны, лично, мой лишь выбор жертвы.
Смешок.
— Кто-то из твоих знакомых?
— Давний друг семьи.
Пинок по ребрам неожиданнен и поэтому болезненнен. Звякает цепь, которой скованы руки. Голос женщины:
— Вставай, мразь. Пошли.
Каждый палец — свой цвет. Большой — красный, указательный — оранжевый, средний — зеленый, безымянный — синий, мизинец — фиолетовый. Линии сплетаются, танцуют в вечной темноте, которой я окружен, образуют сложные узоры, перекликаются с обострившимся слухом и обонянием… и иногда из цветного хаоса, шума, сумятицы, проступает картинка.
— Комната… Четыре на… на пять метров… диван… письменный стол… шкаф… Удар хлыста обжигает голые плечи. Крик привычно замирает в глотке, не смея вырваться наружу. Пара капель сбегает по щекам… глазницы пусты, но слезные протоки сохранились. Правда, по ним теперь текут отнюдь не слезы.
— Простите, Госпожа… Это… книжные полки?
Она не удостаивает меня ответом. Но я счастлив: хлыст молчит, а это означает, что я прав, и Госпожа больше не гневается.
— Ст… табурет. Вращающийся табурет. Человек на нем. Да, человек… не Собрат. Женщина.
На этот раз хлыст виден мне — оранжевой вспышкой он взлетает над моей головой, и я успеваю отклониться… не нарочно, инстинктивно, честное слово! Падаю на колени, втягивая голову в плечи, ожидая, что Госпожа будет в бешенстве. Но вместо этого… слышу ее смех. Она смеется! Я угодил ей?!
— Ты учишься, крыса, — говорит она, отсмеявшись, — будь я проклята, учишься… я — замечательная учительница. Мерзкая крыса… кто бы мог подумать. Симона будет довольна, чтоб ей лопнуть, жирной шлюхе!
Она снова смеется, потом тыкает меня древком хлыста и приказывает:
— Описывай мне человека.
А Шударова я так и не убил. Госпожа сказала нельзя.
Страница 2 из 2
