Таких как он было построено и выпущено в жизнь огромное множество. В своё время они были почти везде — на большинстве предприятий, в санаториях, в колхозах, на железной дороге, на лесоповалах, в степи, в пустыне, в тайге и тундре можно было их встретить. Родные братья легендарных народнохозяйственных газиков — автобусы КАВЗики, унаследовали от них всю техническую часть, но были приспособлены для других целей, они возили людей, они были дежурками, летучками, служебками, да кем только они не были, в каких передрягах только не участвовали.
Добавить в моё избранное
28 мин, 14 сек 19705
Они возили на работу и с работы, они укрывали от дождя и мороза, катали с ветерком между деревнями и сёлами, по полям и лесам, не зная усталости и не жалуясь на свою долю. В некоторых устраивали лаборатории, в других автолавки. Одни возили в школу детей, другие иногда заказывали на свадьбы.
Их расскарашивали в разные цвета — для севера и морозов это был красный цвет, яркий, для военных ведомств красили в военный зелёный, как и положено солдату. По городам и деревням бегали белые с разноцветными полосами — бежевыми, зелёными, оранжевыми, каких их только не было. Под самый конец жизни на конвейре автобусы получили яркий жёлтый цвет и разъехались по школам, возить детей. Чего только они не слышали внутри своих салонов — и истории про любовь, и про разлуку, и даже совсем фантастические. Одни водители их берегли и лелеяли, другие же нещадно выжимали из них все соки. Одни автобусы после списания шли под газовые резаки и металлоломом уезжали под пресс, другие ржавели под дождём и снегом, разворованные мародёрами или просто хулиганами, некоторые превращались в сарайки, бытовки, подсобки, оставаясь догнивать до порезки в металлолом.
У этого же автобуса была своя судьба, немного особенная. Сначала он возил волейбольную команду какого-то предприятия. Но волейбол стал не нужен, команду распустили. Он простоял пару лет под навесом и неизвестно, как сложилась бы его судьба, если бы в стране не начал появляться частный капитал, который стал проникать своими липкими щупальцами во все сферы жизни, вместе с появлением огромного количества киосков и барахолок. Появились и частные маршрутки, а потом и автобусы.
Его, выцветавшего и теряющего свой северный красный цвет, продали частнику. Началась новая страница в жизни — подкрашенный и подмалёванный, он выехал на улицы города, возить пассажиров, и внутри своего салона, уже отвыкшего от разговоров о спортивных достижениях, кубках, спартакиадах и чемпионатах, стал слышать о бесконечном повышении цен, о проблемах, о болезнях, очередях и демократии с очередными выборами. Его рессоры, никогда не знавшие таких нагрузок трещали и скрипели с раннего утра до позднего вечера, а мотор начал хрипеть и покашливать всё чаще и чаще. Но и это через несколько лет закончилось, его, вместе с такими же как он, посчитали не соответствующими новым нормам и правилам и отправили под забор. Это частный капитал с более длинными и липкими щупальцами, чем у мелких предпринимателей проплатил свой интерес и добился своего. Улицы заполонили другие автобусы — длинные, резвые и наглые, пенсионерам среди них не осталось места.
Под забором простоял он совсем недолго. Двое молодых лихих парней промерив салон рулеткой и поговорив о перспективах и выгодах перегнали его во двор похоронного агентства, другие лихие люди вынули из него большинство сидений, оставшиеся развернули вдоль бортов, потом тщательно перекрасили в траурный чёрный цвет, залакировали и он начал слышать внутри себя плачь, стоны и слёзы, ежедневно увозя кого-то в последний путь.
А через несколько заунывных и печальных лет он снова попал под забор, надолго. Никто не хотел покупать бывший катафалк, смотреть его приходили очень редко, быстро разворачивались и уходили. Но чёрная краска не выцветала, она словно срослась с телом автобуса, даже пыль не держалась на нём — смывалась с дождями и он снова блестел, брошенный и никому не нужный, дожидаясь решения своей участи.
Тамаре уже перевалило за тридцать. Она поменяла кучу профессий, занятий, увлечений и трёх официальных мужей, когда решила, что дальше так продолжаться не может, нужно что-то менять. Она никогда не была дурой, всегда держала нос по ветру и была в курсе всех событий. Единственное, что ей не нравилось — работать. Ни по профессии — диплом о педагогическом образовании ей так и не пригодился. Учителям слишком мало платят, что бы на это тратить собственное время, однажды решила она и пошла в торговлю. Это тоже быстро ей надоело, свой магазинчик или лавчёнку она открывать не решалась, а работать на кого-то ей не нравилось, как не нравилось кому-либо угождать. По тем же самым причинам из неё не вышло ни парикмахера, ни мастера маникюра, ни жены, ни матери.
Детей она категорически не хотела, доказывая самой себе, что жизнь одна, а дети это бесконечные сопли, тряпки, пелёнки, мама дай, ответственность и полная бесперспективность в плане личной жизни.
Вот такой пустой и звонкой погремушкой и пролетели тридцать лет, когда решила что-то изменить, что бы это обогатило её и прославило, что бы не уставать и при этом от неё зависели. Целый месяц она размышляла, почти не выходила из комнаты в коммуналке, которая досталась ей от последнего мужа, худела и рылась в интернете, мысленно примеряя на себя разнообразные роли, которые только ей попадались. Удача улыбнулась ей на третий день поисков, но не была замечена, так как мысли не имели тогда определённого направления.
Их расскарашивали в разные цвета — для севера и морозов это был красный цвет, яркий, для военных ведомств красили в военный зелёный, как и положено солдату. По городам и деревням бегали белые с разноцветными полосами — бежевыми, зелёными, оранжевыми, каких их только не было. Под самый конец жизни на конвейре автобусы получили яркий жёлтый цвет и разъехались по школам, возить детей. Чего только они не слышали внутри своих салонов — и истории про любовь, и про разлуку, и даже совсем фантастические. Одни водители их берегли и лелеяли, другие же нещадно выжимали из них все соки. Одни автобусы после списания шли под газовые резаки и металлоломом уезжали под пресс, другие ржавели под дождём и снегом, разворованные мародёрами или просто хулиганами, некоторые превращались в сарайки, бытовки, подсобки, оставаясь догнивать до порезки в металлолом.
У этого же автобуса была своя судьба, немного особенная. Сначала он возил волейбольную команду какого-то предприятия. Но волейбол стал не нужен, команду распустили. Он простоял пару лет под навесом и неизвестно, как сложилась бы его судьба, если бы в стране не начал появляться частный капитал, который стал проникать своими липкими щупальцами во все сферы жизни, вместе с появлением огромного количества киосков и барахолок. Появились и частные маршрутки, а потом и автобусы.
Его, выцветавшего и теряющего свой северный красный цвет, продали частнику. Началась новая страница в жизни — подкрашенный и подмалёванный, он выехал на улицы города, возить пассажиров, и внутри своего салона, уже отвыкшего от разговоров о спортивных достижениях, кубках, спартакиадах и чемпионатах, стал слышать о бесконечном повышении цен, о проблемах, о болезнях, очередях и демократии с очередными выборами. Его рессоры, никогда не знавшие таких нагрузок трещали и скрипели с раннего утра до позднего вечера, а мотор начал хрипеть и покашливать всё чаще и чаще. Но и это через несколько лет закончилось, его, вместе с такими же как он, посчитали не соответствующими новым нормам и правилам и отправили под забор. Это частный капитал с более длинными и липкими щупальцами, чем у мелких предпринимателей проплатил свой интерес и добился своего. Улицы заполонили другие автобусы — длинные, резвые и наглые, пенсионерам среди них не осталось места.
Под забором простоял он совсем недолго. Двое молодых лихих парней промерив салон рулеткой и поговорив о перспективах и выгодах перегнали его во двор похоронного агентства, другие лихие люди вынули из него большинство сидений, оставшиеся развернули вдоль бортов, потом тщательно перекрасили в траурный чёрный цвет, залакировали и он начал слышать внутри себя плачь, стоны и слёзы, ежедневно увозя кого-то в последний путь.
А через несколько заунывных и печальных лет он снова попал под забор, надолго. Никто не хотел покупать бывший катафалк, смотреть его приходили очень редко, быстро разворачивались и уходили. Но чёрная краска не выцветала, она словно срослась с телом автобуса, даже пыль не держалась на нём — смывалась с дождями и он снова блестел, брошенный и никому не нужный, дожидаясь решения своей участи.
Тамаре уже перевалило за тридцать. Она поменяла кучу профессий, занятий, увлечений и трёх официальных мужей, когда решила, что дальше так продолжаться не может, нужно что-то менять. Она никогда не была дурой, всегда держала нос по ветру и была в курсе всех событий. Единственное, что ей не нравилось — работать. Ни по профессии — диплом о педагогическом образовании ей так и не пригодился. Учителям слишком мало платят, что бы на это тратить собственное время, однажды решила она и пошла в торговлю. Это тоже быстро ей надоело, свой магазинчик или лавчёнку она открывать не решалась, а работать на кого-то ей не нравилось, как не нравилось кому-либо угождать. По тем же самым причинам из неё не вышло ни парикмахера, ни мастера маникюра, ни жены, ни матери.
Детей она категорически не хотела, доказывая самой себе, что жизнь одна, а дети это бесконечные сопли, тряпки, пелёнки, мама дай, ответственность и полная бесперспективность в плане личной жизни.
Вот такой пустой и звонкой погремушкой и пролетели тридцать лет, когда решила что-то изменить, что бы это обогатило её и прославило, что бы не уставать и при этом от неё зависели. Целый месяц она размышляла, почти не выходила из комнаты в коммуналке, которая досталась ей от последнего мужа, худела и рылась в интернете, мысленно примеряя на себя разнообразные роли, которые только ей попадались. Удача улыбнулась ей на третий день поисков, но не была замечена, так как мысли не имели тогда определённого направления.
Страница 1 из 8
