Крылья ветра

Они приподнимали и уносили меня куда-то вверх, в промозглое осеннее небо последних дней ноября, всего лишь для того, чтобы через мгновение, камнем сбросить этот груз на блестящие, будто отполированные крыши домов старого города. Но в последние мгновения, когда до земли оставались считанные метры, мертвые, неподвижные крылья вдруг наполнялись какой-то чудесной энергией, будто исходящей из вездесущего лунного света, заливающего мокрую брусчатку мостовой уютным покрывалом, сотканным из теней и причудливых трещин гранитных плит. И я вновь взмываю над притихшим ночным городом в гулкой канонаде осеннего дождя, в безмятежном покое и неге, когда отступают назад все тревоги и печали. Я парю слишком высоко, так высоко, что деревья превращаются в точки, а реки в жилистые артерии, несущие темную воду все дальше и дальше на север, в страну грез, где плещется великий океан, туда, где я никогда не был. Но мой полет не вечен, и внезапно я стремительно снижаюсь, ощущая на себе весь яростный напор исходящего от земли теплого воздуха, еще секунда и мелькают вершины деревьев маленького парка, разбитого в самом центре городка. И там, на высоком холме, посреди пожухлой травы и зарослей чертополоха, я увижу стаи птиц, несущихся на меня с пасмурного неба, разорванного пополам траурной каймой грозовых облаков. В легкие со свистом влетит пыльный воздух окраин и в шаге от пробуждения я прошепчу сквозь потрескавшиеся губы: Это были крылья, крылья ветра.

Моя мать печально смотрит на меня и нежно гладит по руке. Я вижу ее изможденное бессонницей лицо, трещинки морщин, бегущие к вискам, и покорно склоняю голову в бессильной попытке избежать встречи с ее глазами, пустыми и усталыми.

Все опять то же самое? — осторожно спрашивает она.

Да, я опять был там.

— Тихо шепчу я ей.

Сегодня ночью была гроза.

— Говорит она и смотрит в мои глаза.

Я знаю.

— Отвечаю я ей, улыбаясь.

Повисает тяжелая пауза, слова, как кости, застревают в горле. Как же ей объяснить мои чувства, мое теперешнее состояние? Голоса в пустой комнате звучат гулко и хрипло.

Мать нервно привстает с кровати и подходит к окну. Распахнутые ставни колотятся о стену, и кажется, от этого весь наш старенький домик ходит ходуном. Я вижу сквозь проем окна серые, обшарпанные стены домов, стоящих на противоположной стороне дороги, стайки грязных и оборванных детей, с восторгом бегущих по улице по направлению к реке и мысленно возвращаюсь к событиям прошедшей ночи. Сквозь зыбкую полудрему я слышу слова матери, они медленно плывут по комнате и разбиваются на буквы: пузатая и смешная буква Б, а за ней, блестя на солнце спицами, озорно высовывается буква О, потом Л, Ь, Н, И, Ц, А. Буквы слипаются вместе, я вижу накрахмаленные простыни, тени, бредущие по коридору, и с ужасом осознаю, что она говорит о больнице. Она говорит, и, предчувствуя свое будущее, я все сильнее вжимаюсь в податливую поверхность матраса. Это моя колыбель, моя опора, к которой я пригвожден с самого момента своего рождения, распят за чужие грехи и обречен к сумеречной жизни никчемного инвалида-паралитика, неспособного пошевелить ни ногой, ни рукой. А пока со мной остается лишь моя мать, но она уже сильно сдала за последний год и в один прекрасный день я могу остаться здесь один. Заживо гнить в этом мерзком склепе, даром носящем имя человеческого жилья. И что мне в этом дне, в каждом новом дне, отличающемся один от другого лишь цветом простыней и цифрой в крохотном бумажном календаре, висящем прямо над головой. Я вижу свое отражение в зеркале, патлатая голова изможденного болезнью подростка, а сверху маленький серый лист календаря с разлившейся черной краской цифрой шесть. Шестое ноября, шестой день месяца, пятница, сейчас зазвенят трамвайные линии, и гулкая, потная толпа людей поспешит на работу, кто на местную электростанцию, дающую ток целому штату, а кто-то в собственную лавчонку, торгующую продуктами и еще кучей разных мелочей. А я останусь здесь, прикованный к этой железной кровати, без надежды когда-нибудь встать и слиться с этой толпой в ее бесконечном беге за удачей и эфемерным счастьем.

Некоторых слепая судьба обделяет еще до рождения, в утробе матери, за мгновения до первого крика, стремящегося объявить о себе целому миру: Смотрите, это Я! Мое рождение это цепь трагических событий, божья кара за всех живущих на земле. Это были тяжелые роды, минутная асфиксия из-за неграмотности акушерки, и вот в неокрепшем мозге ребенка оборвалась какая-то важная цепь сложных химических преобразований, дающих радость жизни, движение и чувство завершенности созданию, носящему имя человека. В результате полный паралич, полурастительное существование, больше похожее на медленное угасание функций мозга. Рука, нога, глаз, ухо. Все это должно сосуществовать в одном теле, но теперь постепенно отказывает, и мой больной слух порождает тонкие аберрации звука, похожие на хриплый человеческий шепот.