Крылья ветра

Глаза видят мельчайшие оттенки цвета, и однородная картина свежепобеленной стены чудесным образом распадается на географическую карту придуманной мною страны, где глубокие трещины служат устьями рек, возвышенности, оставленные нерадивыми строителями, превращаются в вершины гор, и весь этот мир живет только в моем сознании. Он не менее реален, чем тот, что виден из окна дома. В этом мире я король и одновременно самый низменный из всех рабов. Я всегда был один в этом коконе, сделанном из чертовски прочной скорлупы, и раньше мне даже казалось, что уже ничто не сможет поколебать мою веру в этот хрупкий мир детских сновидений и мечты. Но с течением времени болезнь прогрессировала, и нечто неизведанное вторглось в мои сны, зябкую, колышащуюся ткань фантазии и единственное утешение для ребенка-инвалида.

Мои сны всегда начинались одинаково: упоительной и волнующей картиной полета в бирюзовом небе. Я видел город, в котором родился, я видел струящиеся воды полноводных рек, туманные вершины гор все то, чего был лишен все годы жизни. А потом этот город стремительно увеличивался и заполнял собой все вокруг, он становился частью меня, вместе со своими обветшалыми домами, вытянутыми в струну дорогами и мостами. Я слышал порхание многочисленных крыльев, птицы слетались ко мне со всего города и кружились высоко в небе, ожидая какого-то особого сигнала, чтобы не раздумывая броситься вниз, навстречу каменным мостовым и неминуемой гибели. Но сны всегда заканчиваются, и я возвращался в унылую реальность, в мир без движения и надежд, таким же чужаком на этой земле, каким я был и раньше. Моя болезнь прогрессировала, и промежутки ясного сознания все чаще стали сменяться помрачением рассудка, если мои хрупкий мир и разбился, то я был обречен слышать звон его осколков каждый божий день. Я не знаю, что послужило толчком к обострению болезни, моя мать говорила, что всему виной мои странные сны, похожие на кошмары, но я сам никогда бы не променял ни один из них даже на целые годы спокойной жизни. Тот, кто летал, уже не сможет жить на земле.

Вот и приехала машина. Я услышал сильный хлопок дверью на противоположной стороне улицы, они приехали за мной, и сейчас в маленькой, полутемной прихожей прозвучит прощальный звонок, дающий старт моей новой жизни, жизни за гранью времен, жизни вне жизни, и пока теплится мое угасающее сознание, я буду бороться и мечтать о том дне, когда я выйду на улицу полусонного города и, вдохнув воздух полной грудью, отправлюсь навстречу приключениям, ожидающим меня впереди за туманным лесом, за синим морем.

Носилки медленно плывут вниз по высокой лестнице к яркому пятну, обозначающему выход. Кто-то держит меня за руку и поглаживает пальцы, наверное, это мать, она выходит проводить меня. Я не вижу ее лица, но чувствую, что она плачет и соленые слезы струятся по мертвенно-бледному лицу, неслышно падая на затоптанные доски пола. Она прощается со мной, ее пальцы сжимаются и исчезают там, за проемом двери, за раскрытыми створками окна, где-то в неподвижной темноте и печали. Там, где меня уже нет.

Сегодня десятое ноября, дни вновь потекли нескончаемой вереницей птичьих стай. Здесь все чужое, и серые стены давят на меня своей безумной силой, стремясь истоптать и уничтожить этот жалкий комочек живой материи, притаившийся в углу железного скелета кровати. Приходящая сестра что-то вкалывает в руку, и по телу разливается необычайная легкость; мысли, ясные и отчетливые, слипаются и превращаются в какую-то кашу из фраз, понятий и букв. Трамвайные линии пересекают эту плоскость на две части, и я вижу мелькание колес, тяжелых металлических дисков, они с грохотом проносятся мимо меня и вскоре полностью окружают меня своим лязгом, скрежетом и завораживающим мерцанием полированного металла. Воздух кажется таким густым, что его можно резать ножом и никаких птиц, никаких полетов, только один отупляющий скрежет металлических частей, как будто мой мозг пришел в движение и уносится куда-то вдаль, по бесконечным больничным коридорам на остановку по имени небытие.

Двенадцатое ноября. Я вновь вижу эти серые стены, покрытые паутиной мелких трещин, а дальше, в глубине, тяжелую скрипучую дверь с прозрачным стеклом, затянутым густой стальной сеткой. А там, за толстой матовой преградой, виден бесконечный коридор, постепенно уходящий в холодную, сумеречную зону, туда, где сливаются пол и потолок. Там двигаются бесплотные тени в белых одеждах, и рождается боль. Теперь она приходит каждый день в суматохе рождающегося в муках дня, с первыми криками пароходных гудков и надрывным стуком мостовых. И тогда в моей голове взрывается фейерверк огня, состоящий из блестящих раскаленных капель дождя, которые с жутким грохотом выбивают дробь на бетонном полу палаты. Возвращаются звуки, целый оркестр невидимых музыкантов старательно выводит замысловатую мелодию, которую неподготовленный слушатель назвал бы просто шумом ветра, шелестом осенних листьев или просто рабочим ритмом большого города.